Энджи Томас – Я взлечу (страница 60)
– Отключили электричество, – отвечает Джей.
– В смысле? У нас же есть еще время!
– Я тоже так думала! Их работник сказал… обещал… я попросила еще неделю отсрочки. – Джей прячет лицо в ладони. – Боже, только не теперь! Почему именно сегодня? Я только-только накупила еды!
И теперь она вся через несколько дней испортится.
Твою мать. Мы могли заложить цепочку и заплатить за свет. Твою мать. Твою мать!
Джей отнимает руки от лица, выпрямляется.
– Ну уж нет. Хватит. Мы не будем сидеть и себя жалеть.
– Но, ма… – Даже у Трея в голосе отчаяние.
– Я сказала, хватит. Мы на дне, но мы не сдаемся, слышишь? Это все мелкие неудачи.
Как-то слишком больно они бьют для мелких неудач.
Но самый главный удар, похоже, еще впереди.
Одиннадцать часов и двадцать минут нет вестей от тети Пуф.
Двадцать три
Плита у нас тоже электрическая, значит, никаких тостов. Обхожусь хлопьями.
В автобусе я почти все время молчу. Сегодня мы с Сонни вдвоем. Он сказал, что зашел к Малику, но тетя Шель говорит, Малик вляпался в какую-то переделку, ему подбили глаз, и в школу он не пойдет – будет приходить в себя. Значит, как я и просила, он ничего не сказал.
Казалось бы, хорошая новость, но мне от нее почему-то только хуже. Малик никогда не пропускает школу. Либо Король серьезно повредил ему глаз, либо он так сильно перепугался, что без передышки никак.
В обоих случаях виновата я.
Но, может, и к лучшему, что сегодня Малик посидит дома. Хотя бы пока не увидит четырех вооруженных копов на охране.
Они с Шеной оказались правы: в Мидтауне решили, что мы, цветные, представляем опасность. Мы, как обычно, проходим через рамки, но очень сложно оторвать взгляд от пистолетов за поясом у копов. Как будто я не в школу пришла, а в тюрьму.
Поэтому возвращаться домой после школы радостно, хотя дома темно.
Мозг как будто составил плейлист из всех моих бед и крутит на повторе: вот в меня целятся из пистолета, вот газетная статья про мою песню, вот Лонг и Тэйт швыряют меня на пол, вот в школе копы, вот нам отключают электричество… Вот тетя Пуф.
Двадцать часов – и ни весточки.
Я чуть-чуть отвлекаюсь от волнений, когда после ужина Джей достает колоду карт «уно». Без телевизора и без интернета делать нечего, и она предлагает устроить семейный турнир. И теперь они с Треем ведут себя совсем не как семья.
– Бам! – Трей хлопает картой по кухонному столу. Солнце еще не село, играть светло. – Детка, это выбор цвета! Пусть будет зеленый – и пусть позеленеют от зависти ваши рожи, когда я выиграю!
– А вот и не выиграешь! – отвечаю я и кладу на стол зеленую карту.
– Парень, тащи свою тощую задницу куда-нибудь в уголок и не отсвечивай, – вступает Джей. – Ничего ты не добился – бам! – И ходит. – У меня такая же, вернемся к цвету детской неожиданности – желтому!
– Ладно, в этот раз будь по-твоему, – отвечает Трей. – Но ты еще пожалеешь!
Они оба пожалеют. Дело в том, что я нарочно помалкиваю, пока они переругиваются. Они просто не знают, что у меня две карты «возьми четыре», одна «выбери цвет», желтая «пропусти ход» и красная «ход обратно». Я готова к чему угодно.
Мы играем уже третью партию и только чудом до сих пор не переругались. В первый заход стало так жарко, что Джей отреклась от нас обоих и собиралась уйти к себе. Совершенно не умеет проигрывать.
Что и требовалось доказать. Я кладу на стол «пропусти ход», и Джей немедленно пытается испепелить меня взглядом.
– Что, собственной маме пропуск хода подложишь? – спрашивает она.
– А ты моя мама? Сейчас ты просто какая-то девчонка, которую я быстро уделаю.
– Ха! – фыркает Трей.
– Вас, молодой человек, я тоже впервые вижу.
– Ха! – передразнивает его Джей.
– Ну а вот это ты видела? – Трей медленно поднимает карту, тянет: – А-а-а-ах! – будто ангелы поют, и провозглашает: – Бам! «Возьми две», выкуси!
Ой, что будет, когда я припечатаю его своей «возьми четыре».
Что ж, беру две карты. Кажется, бог есть: еще одна «выбери цвет» и «пропуск хода». Как говорил великий философ древности Тупак Шакур, «я не убийца, но не стоит шутить со мной».
По-хорошему, я не должна сейчас так радоваться. У нас нет света, а тетя Пуф…
В дверь несколько раз громко стучат. Я подскакиваю. Трей идет смотреть, кто там.
– Бри, не волнуйся, это просто стучат в дверь.
Время замедляется, сердце колотится о ребра.
– Черт, – шепчет Трей. Меня тошнит от волнения.
– Кто там? – спрашивает Джей.
– Дедушка с бабушкой, – отвечает он. Слава богу. Но мама так не считает.
– Их только не хватало! – Она трет руками лоб. – Трей, открой.
Едва дверь приоткрывается, бабушка спрашивает:
– Где вас всех носило?
И, не дожидаясь приглашения, входит. Заглядывает в каждую комнату, будто что-то ищет. Даже принюхивается. Зная бабушку, небось наркотики высматривает.
Дедушка вперевалку идет за Треем на кухню. Сегодня на них с бабушкой одинаковые адидасовские спортивные костюмы.
– Проезжали мимо и решили вас проведать, – говорит дедушка. – Вас вчера не было в церкви.
– Не ври! – говорит бабушка, тоже заходя в кухню. – Мы специально к вам заехали! Мне надо было проведать внуков.
Ожидаемо.
– Мистер Джексон, у нас все в порядке, – отвечает Джей дедушке и только ему. – Просто решили вчера посидеть дома.
– Мы только вошли, а ты уже врешь, – говорит бабушка. – Ничего у вас не в порядке. Говорят, Брианна теперь вульгарные песенки пишет?
Только не это…
– Вчера после службы ко мне подошла первая леди, говорит, их с пастором внуки слушают какой-то ужас, и написала его Брианна, – продолжает бабушка. – Она говорит, песня настолько ужасна, что даже в новости попала. Только бы меня при всех опозорить ко всем чертям…
– Черти вас уж заждались, – бурчит себе под нос Джей.
Бабушка, нехорошо прищурившись, упирает руки в бока.
– Если хочешь что-то сказать, говори.
– А знаете, я скажу!
– Мы уже в курсе про песню, – быстро произносит Трей, пока не разразилась Третья мировая. – Ма уже провела с Бри беседу. Все в порядке.
– Нет, не в порядке! – возражает бабушка. – Я, конечно, на многое закрывала глаза насчет тебя и твоей сестры…
Простите, на что это она закрывала глаза? Не было такого.
– Но это уже последняя капля. Когда Брианна жила с нами, она так себя не вела. Поглядите на нее: записывает вульгарные песенки и нарывается на наказания. Вся церковь только о ней и толкует. Стыд-то какой!