Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 56)
– Не состоял?
– Нет, мэм. Его не прельщала бандитская жизнь. Но вообще… – Я вдруг вспоминаю о Деванте. – Вообще я не понимаю: разве можно оправдывать убийство человека? Пускай он даже гангстер или наркоторговец.
Хук в челюсть.
– Как это делают СМИ? – уточняет миссис Кэри.
– Да, мэм. Они вечно рассуждают о том, что он якобы мог сказать, сделать или не сделать. Не знала, что умершему можно предъявить обвинения в его собственной смерти.
Произнеся эти слова, я чувствую, что нанесла удар прямо в зубы.
Миссис Кэри просит меня рассказать о той ночи. Слишком сильно вдаваться в детали я не могу (мисс Офра велела этого не делать), но рассказываю, что мы исполняли все приказы Сто-пятнадцать и вовсе не ругались на него матом, как утверждает его отец. Я рассказываю, как мне было страшно и как Халиль, беспокоясь за меня, открыл дверь и спросил, все ли у меня хорошо.
– То есть он не угрожал офицеру Крузу? – спрашивает телеведущая.
– Нет, мэм. Он спросил: «Старр, ты в порядке?» Это были его последние слова, и…
Я безобразно реву, описывая, как прогремели выстрелы и Халиль посмотрел на меня в последний раз; как я его обнимала, сидя посреди дороги и глядя в стремительно тускнеющие глаза. Я рассказываю, что Сто-пятнадцать держал на мушке и меня.
– Он навел на тебя пистолет? – переспрашивает миссис Кэри.
– Да, мэм. Ровно до тех пор, пока не прибыли другие полицейские.
За кадром мисс Офра потрясенно замирает; мама закрывает рот рукой; в папиных глазах вспыхивает ярость.
Еще один удар.
До сих пор об этом знал один лишь дядя Карлос.
Миссис Кэри дает мне салфетку и некоторое время, чтобы прийти в себя.
– Боишься ли ты полиции после всего случившегося? – спрашивает она наконец.
– Не знаю, – говорю я искренне. – Я понимаю, что не все полицейские плохие. Да и вообще, они ведь рискуют жизнями. Мой дядя – коп, и я всегда за него волнуюсь. Но я устала от предвзятости. Особенно по отношению к чернокожим.
– Ты бы хотела, чтобы полицейские не строили домыслов в отношении чернокожих? – уточняет она.
– Да. Все это случилось именно потому, что
Удар ногой по ребрам.
– Если бы офицер Круз был здесь, с нами, – продолжает миссис Кэри, – что бы ты ему сказала?
Я несколько раз моргаю. Рот наполняется слюной, но я сглатываю. Я ни за что не буду реветь или блевать при мысли об этом человеке. Я не так милосердна, как Чернокожий Иисус, а потому не простила бы его. Скорее ударила бы. В лицо.
Мисс Офра говорит, что сражаться нужно с помощью интервью. А когда дело доходит до сражений, тебя не заботит, кого ты ранишь и ранят ли тебя в ответ.
Так что я бью еще раз – прямо в лицо Сто-пятнадцать.
– Я бы спросила, не жалеет ли он, что не застрелил меня.
Семнадцать
Мое интервью вышло вчера в
Миллионер, который пожелал остаться неизвестным, предложил оплатить мое обучение в колледже. Джон сказал, что предложение поступило сразу после эфира. Мне кажется, это Опра; впрочем, думаю я так лишь потому, что всегда представляла ее своей феей-крестной и мечтала, как однажды она заявится у меня на пороге и объявит: «Дарю тебе машину!»
Кроме того, каналу прислали кучу имейлов в мою поддержку. Я ни одного из них не видела, но получила лучшее сообщение от Кении:
Интервью трендится в сети. Я проверяла соцсети утром, и все продолжали его обсуждать. Чернокожая аудитория твиттера и тамблера встала на мою защиту. Хотя есть и мудаки, которые желают мне смерти.
Кинг, разумеется, тоже не обрадовался. Кения говорит, он в ярости от моего стукачества исподтишка.
В субботних новостях тоже обсуждали интервью и анализировали мои слова так, словно я президент или типа того. На одном из каналов возмущались, что я «не уважаю полицию». Не знаю, почему они сделали такой вывод. Я ведь не говорила «Нахер полицию!», как рэпперы из
Мне все равно. За свои чувства я извиняться не буду. Пусть говорят что хотят.
Сегодня суббота, и я еду в «роллс-ройсе» на выпускной со своим бойфрендом, который со мной почти не разговаривает. Его больше интересует мобильник.
– Хорошо выглядишь, – говорю я.
Это правда. На Крисе черный смокинг с голубыми жилетом и галстуком под цвет моему платью без бретелек. Его черные кожаные конверсы классно сочетаются с моими серебряными с пайетками. Купила мне этот наряд госпожа диктаторша, также известная как моя мама. Вкус у нее неплохой.
– Спасибо, ты тоже, – отвечает Крис, но голос у него как у робота: он говорит то, что должен, а не то, что хочет. Да и откуда ему знать, как я выгляжу? Он даже не взглянул на меня с тех пор, как заехал за мной к дяде Карлосу.
Понятия не имею, что с ним происходит. Насколько я знаю, между нами все в порядке. А теперь он ни с того ни с сего угрюм и молчалив. Я бы попросила водителя отвезти меня обратно к дяде Карлосу, но слишком хорошо выгляжу, чтобы возвращаться домой.
Подъездная дорожка загородного клуба освещена синими огнями и украшена арками из золотых воздушных шариков. В море припаркованных лимузинов «роллс-ройс» только у нас, так что все на нас глазеют.
Водитель открывает нам дверь. Мистер Молчун вылезает первым и даже подает мне руку. Наши одноклассники улюлюкают и свистят. Крис обнимает меня за талию, и мы улыбаемся фотографу, словно у нас все замечательно. Потом Крис берет меня за руку и безмолвно ведет внутрь.
Нас приветствует громкая музыка. Танцевальный зал освещают люстры и мигающие прожекторы. Школьный комитет решил, что темой выпускного будет «Полночь в Париже», а потому посреди зала стоит огромная Эйфелева башня из рождественских гирлянд. Кажется, на танцполе собрались все старшеклассники Уильямсона без исключения.
Давайте начистоту. Вечеринка в Садовом Перевале и вечеринка в Уильямсоне – это две очень разные вещи. На вечеринке у Большого Дэ народ плясал под “
Странно, но тут я не стесняюсь танцевать, как на вечеринке у Большого Дэ. Я уже говорила: в Уильямсоне я крутая по умолчанию из-за одного только цвета кожи. Я могу выйти на танцпол и по-дурацки что-нибудь сымпровизировать, а все вокруг посчитают, что это какой-то новый модный танец. Белые думают, что все чернокожие – эксперты по трендам или типа того.
Но в Садовом Перевале я бы ни за что не осмелилась на такое. Достаточно выставить себя дурочкой один раз – и все, пиши пропало. Весь район будет припоминать тебе это до конца твоей жизни.
В Садовом Перевале я наблюдаю за другими и учусь быть крутой, а в Уильямсоне демонстрирую нажитую крутизну. Вообще-то не такая уж я и крутая, однако белые ребята считают меня таковой, а в школьных подковерных играх это важно.
Только я поворачиваюсь к Крису, чтобы предложить ему потанцевать, как он отпускает мою руку и идет к своим друзьям.
И зачем я вообще сюда приперлась?
– Старр! – зовет меня кто-то.
Я верчу головой туда-сюда и в конце концов замечаю Майю, машущую мне из-за столика.
– Фига ты! – восклицает она, когда я подхожу. – Отлично выглядишь! Крис небось чуть с ума не сошел, когда тебя увидел.
Нет, зато сейчас он сводит с ума меня.
– Спасибо, – говорю я и окидываю ее взглядом.
На Майе розовое миди-платье без бретелек и блестящие серебряные шпильки, которые добавляют ей сантиметров десять роста. Похвально, что она может долго в них ходить. Сама я каблуки ненавижу.
– Нет уж, это ты отлично выглядишь. А ты красивая, Коротышка.
– Не называй меня так. Тем более что это прозвище дала мне Та-Кого-Нельзя-Называть.
Блин. Она заволандемортила Хейли.
– Май, ты же понимаешь, что не обязана занимать чью-либо сторону.
– Так это она с нами не разговаривает, забыла?
После случая в доме Майи Хейли объявила нам бойкот. Типа, блин, я попросила ее ответить за поступок, а в итоге сама оказалась крайней? Нет, на меня ей спихнуть вину не удастся. А когда Майя призналась Хейли, что рассказала мне, почему та расфолловила мой тамблер, Хейли перестала разговаривать и с ней, заявив, что будет молчать до тех пор, пока мы перед ней не извинимся. Она просто не ожидала, что мы можем против нее ополчиться, потому что никогда прежде такого не случалось.
Ну и плевать. Пусть они с Крисом откроют клуб, мне-то что. И назовут его «Лига Молчания Молодых Мажоров».
Мне нравится упиваться жалостью к себе. Плохо только, что я втянула во все это Майю.
– Май, прости…