Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 5)
Халиль нарушает правило. Он открывает дверь.
– Старр, ты в поряд…
Раз. Его тело дергается. Из спины брызгает кровь. Он хватается за дверь, чтобы не упасть.
Два. Халиль ловит ртом воздух.
Три. Халиль ошеломленно смотрит мне в глаза.
И падает.
Мне снова десять. Я вижу, как падает Наташа.
Из моей груди вырывается оглушительный крик: он рвет мне глотку так, что меня трясет, – ведь, если я хочу быть услышанной, кричать должно все тело.
Инстинкт приказывает мне замереть, а все остальное – броситься к Халилю. Я выпрыгиваю из «импалы» и оббегаю машину. Халиль смотрит в небо, словно надеется увидеть Бога. Его рот открыт, как будто он пытается кричать. И я кричу изо всех сил – за нас обоих:
– Нет, нет, нет… – это все, что мне удается сказать, словно мне годик и я знаю одно-единственное слово.
Не понимаю, как я оказалась на земле рядом с ним. Мама говорит, что, если в кого-то попали, нужно попытаться остановить кровь, но здесь ее так много… Слишком много…
– Нет, нет, нет…
Халиль лежит без движения: не произносит ни слова, не издает ни звука, даже не смотрит на меня. Его тело деревенеет. Он умер. Надеюсь, он видит Бога.
Кричит кто-то еще.
Я моргаю сквозь слезы. Сто-пятнадцать орет и целится в меня из того же пистолета, из которого только что убил моего друга.
Я поднимаю руки вверх.
Три
Тело Халиля оставляют лежать на дороге, как на выставке. Гвоздичную улицу освещают мигалки патрульных машин и карет скорой помощи. В стороне стоят люди – пытаются разглядеть, что случилось.
– Черт, братан, – бормочет какой-то парень. – Его прикончили!
Полиция приказывает толпе разойтись, однако никто не слушается.
Медики ничем не могут помочь Халилю, а потому затаскивают в карету меня, как будто это мне нужна помощь. Огни светят со всех сторон, и народ вытягивает шеи, пытаясь меня рассмотреть.
Я не чувствую себя особенной. Чувствую только дурноту.
Копы обыскивают машину Халиля. Я хочу их остановить.
Сто-пятнадцать сидит на тротуаре, закрыв лицо руками. Другие полицейские хлопают его по плечу и уверяют, что все будет хорошо.
Наконец тело Халиля накрывают полотном.
И я не могу дышать. Не могу…
Я тяжело глотаю воздух.
Еще раз. И еще.
– Старр?
Передо мной появляются карие глаза с длинными ресницами. Такие же, как у меня.
Я толком ничего не смогла сказать копам, но выжала из себя имена и телефоны родителей.
– Эй, – говорит папа. – Вставай, пойдем отсюда.
Я открываю было рот, но отвечаю ему одним только жалобным стоном.
Папа отходит в сторону, и мама обнимает меня за плечи. Она гладит меня по спине и тихонечко врет:
– Все хорошо, малыш. Все хорошо.
Долгое время мы так и сидим. Наконец папа уводит нас от скорой. Он обнимает меня, словно щитом укрывая от любопытных глаз, и ведет по улице к своей «шевроле тахо».
Папа за рулем. По его лицу скользят отсветы фонарей – и в них видно, как крепко он сжимает челюсти. На его лысой голове вздулись вены.
На маме форма медсестры с резиновыми накладками. Сегодня у нее была сверхурочная смена в неотложке. Она несколько раз вытирает глаза – наверное, думает о Халиле и о том, что вместо него на асфальте могла лежать я.
Меня мутит. Из него вытекло столько крови… Часть ее у меня на руках, на худи Сэвена, на кроссовках. Еще час назад мы болтали и весело смеялись. А теперь его кровь…
Во рту становится кисло, желудок сводит сильнее. Меня начинает тошнить.
Мама бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида.
– Мэверик, тормози!
Не успевает машина остановиться, как я кидаюсь через сиденье к двери. Меня выворачивает наизнанку, и я могу лишь перестать сопротивляться.
Мама тоже выскакивает из машины и бежит ко мне. Она убирает волосы с моего лица, гладит меня по спине и шепчет:
– Мне очень жаль, малыш.
Дома она помогает мне раздеться. Кроссовки и худи Сэвена отправляются в мусорный мешок; больше я их не увижу.
Потом я сижу в ванной и под шипение горячей воды соскребаю с себя кровь Халиля. Папа относит меня в постель, а мама гладит по волосам, пока я засыпаю.
Я снова и снова просыпаюсь в холодном поту, а мама раз за разом велит мне дышать – как делала это раньше, пока я не переросла астму. Наверное, она останется со мной на всю ночь – потому что всякий раз, когда я подскакиваю на кровати, она сидит рядом.
Но вот я просыпаюсь, и в этот раз ее нет. От неоново-синих стен болят глаза. На часах пять утра. Мое тело до того привыкло просыпаться в пять, что ему все равно, будни это или выходные.
Я смотрю на светящиеся звездочки на потолке и пытаюсь восстановить в памяти вчерашний вечер. Вспоминаю вечеринку, хаос на танцполе, а потом – как Сто-пятнадцать останавливает нас с Халилем. В ушах звенит первый выстрел. Второй. Третий.
Я лежу в своей постели. А Халиль – в окружном морге.
Там же оказалась и Наташа.
Это произошло шесть лет назад, но я помню все как вчера. Я подметала полы у нас в магазине (копила деньги на первую пару джорданов), когда вбежала Наташа.
Она была пухлой (ее мама говорила, что это детский жирок), с очень темной кожей и афрокосичками. Они всегда выглядели так, словно заплели их час назад, и я безумно хотела себе такие же.
– Старр, на Вязовой улице сломался гидрант! – воскликнула она.
То же самое, что объявить: открыли бесплатный аквапарк! Помню, как я с молчаливой мольбой посмотрела на папу. Он разрешил мне пойти, но при условии, что я вернусь в магазин через час.
Никогда в жизни я не видела, чтобы вода била выше, чем в тот день. Вокруг гидранта собрались почти все жители нашего района. Они веселились.
Я была первой, кто заметил машину.
Из заднего окна высунулась забитая татуировками рука с глоком[11]. Народ бросился врассыпную. А я осталась. Ноги вросли в тротуар. Наташа радостно скакала в брызгах. И вдруг…