Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 7)

– А что будет, если они всплывут? – спрашиваю я.

– Ты о чем, малыш? – хмурится мама.

– Там были только мы и коп. Ты же знаешь, как бывает. Такие вещи показывают по телику по всей стране, а потом свидетелям угрожают, на них охотятся копы и все такое.

– Я не позволю ничему подобному случиться, – говорит папа. – Никто из нас не позволит. – Он переводит взгляд на маму и Сэвена. – Нельзя никому говорить, что Старр была там.

– Даже Секани? – спрашивает Сэвен.

– Даже ему, – отвечает мама. – Пусть лучше остается в неведении. Пока мы будем просто молчать.

Я видела, как это происходит раз за разом: чернокожего парня убивают только за то, что он чернокожий, и начинается ад. Я всегда постила в твиттере посмертные хештеги, репостила фотографии на тамблере, подписывала петиции и твердила, что, если нечто подобное случится на моих глазах, я буду кричать громче всех и сообщу всему миру о происшедшем.

И вот оно случилось, а я так боюсь, что даже не могу открыть рта.

Я хочу остаться дома и смотреть «Принца из Беверли-Хиллз», мой самый любимый сериал. Кажется, я все серии знаю наизусть. Сериал ужасно смешной, а еще местами похож на мою жизнь. Даже песня из заставки как будто обо мне[17]: гангстеры задумали недоброе, устроили переполох в нашем районе и убили Наташу, а мои родители испугались, но отправили меня не к тете с дядей в богатый район, а в дорогую частную школу. Хотелось бы и мне оставаться собой в Уильямсоне, как это делал Уилл в Беверли-Хиллз.

А еще если я останусь дома, то смогу поговорить с Крисом. После вчерашнего злиться на него глупо. Кроме того, можно позвонить Хейли и Майе – девчонкам, которые, по словам Кении, моими подругами не считаются. Отчасти я понимаю, почему она так говорит. Я никогда не приглашаю их к себе. С чего бы? Они живут в небольших особняках, а мой дом – просто небольшой.

В седьмом классе я совершила ошибку и пригласила их к себе с ночевкой. Мама разрешила нам красить ногти, не спать всю ночь и есть столько пиццы, сколько влезет. Всё должно было быть так же весело, как у Хейли. (Мы до сих пор иногда остаемся у нее на выходные.) Тогда я пригласила и Кению, чтобы наконец-то потусоваться всем вместе. Но Хейли не пришла: папа не отпустил ее на ночь в «гетто», о чем я случайно узнала из разговора родителей. Зато пришла Майя, но вскоре попросила предков ее забрать, потому что за углом началась какая-то разборка и выстрелы очень ее напугали.

Тогда я окончательно и осознала, что Уильямсон – один мир, а Садовый Перевал – совершенно другой и смешивать их нельзя.

Впрочем, не важно, как я хочу провести сегодняшний день, – родители уже все распланировали за меня, и мама велит помочь папе в магазине.

Прежде чем уйти на работу, Сэвен заходит ко мне в комнату в рабочей форме – рубашке поло и брюках – и обнимает меня.

– Люблю тебя, – говорит он.

Потому я и ненавижу, когда кто-то умирает. Люди начинают делать то, чего не делают никогда. Даже мама обнимает меня дольше и крепче обычного, и отнюдь не просто так. Зато Секани крадет у меня из тарелки бекон, заглядывает в экран моего телефона и специально наступает мне на ногу. За это я его и люблю.

Я отношу во двор миску собачьего корма и остатки бекона для нашего питбуля Кира. Папа дал ему такую кличку, потому что он всегда был тяжелый, как мешок кирпичей. При виде меня Кир тут же принимается скакать и рваться с цепи, а когда я подхожу поближе, этот засранец прыгает мне на ноги, так что я чуть не падаю.

– Место! – кричу я.

Он сползает на траву и смотрит на меня огромными щенячьими глазами. Так он извиняется.

Знаю, питбули бывают агрессивны, но Кир бóльшую часть времени ведет себя как щенок. Большой щенок. Однако реши кто-нибудь вломиться к нам в дом – щенком он быть перестанет…

Пока я кормлю Кира и подливаю ему воды в миску, папа собирает в своем садике пучки листовой капусты и подрезает розы, бутоны у которых размером с мою ладонь. Папа проводит в саду каждый вечер – сажает, обрабатывает почву и разговаривает. Он утверждает, что хорошему саду необходим хороший разговор.

Через полчаса мы едем в его пикапе. Окна закрыты. По радио Марвин Гэй спрашивает, что же все-таки происходит[18]. Снаружи по-прежнему темно, хотя из-за облаков по чуть-чуть выглядывает солнце. Вокруг почти никого. В такую рань хорошо слышно, как на автостраде рокочут фуры. Папа подпевает Марвину, но в ноты, хоть убей, не попадает. На нем майка «Лейкерс»[19], а под ней ничего нет, так что видны татуировки на руках. Мне улыбается одна из моих детских фотографий, навсегда запечатленная у него на предплечье с подписью: «То, ради чего стоит жить, то, ради чего стоит умереть». Татуировки с Сэвеном, Секани и такой же подписью набиты у него на другой руке – точно любовные послания в своей простейшей форме.

– Хочешь поговорить о вчерашнем? – спрашивает папа.

– Не-а.

– Ладно. Но если захочешь – я рядом.

Еще одно любовное послание в простейшей форме.

Мы поворачиваем на Астровый бульвар, где просыпается Садовый Перевал. Какие-то женщины с цветочными платками на головах выходят из прачечной, неся под мышкой корзины с одеждой. Мистер Рубен снимает цепи с двери своего ресторана; припав к стене, его племянник (и повар) Тим потирает заспанные глаза. Мисс Иветт, зевая, заходит в свой салон красоты. Горит вывеска винной лавки – впрочем, она горит всегда.

Папа паркуется у входа в наш семейный магазин «У Картера». Он купил его, когда мне было девять, а бывший владелец, мистер Уайатт, покинул Садовый Перевал, дабы, по его же словам, целый день «сидеть на пляже и глазеть на красоток». Мистер Уайатт был единственным, кто согласился взять папу на работу, когда тот вышел из тюрьмы, а позже сказал, что одному только папе готов доверить магазин.

В сравнении с «Уолмартом» на востоке Садового Перевала магазинчик у нас крошечный. Дверь и окна защищают покрашенные белым железные решетки, из-за которых он походит на тюрьму.

Мистер Льюис из парикмахерской по соседству стоит у нас на крыльце со скрещенными над большим пузом руками. Щурясь, он переводит взгляд на папу.

– Начинается… – вздыхает папа.

Мы выходим из машины. Мистер Льюис – один из лучших парикмахеров в Садовом Перевале, и хай-топ-фейд[20] Секани – тому подтверждение. Однако у самого мистера Льюиса на голове неряшливый афро. За животом ему не видно своих ног, и после смерти жены уже никто не говорит ему, что брюки у него слишком короткие, а носки – разные. Сегодня один носок у мистера Льюиса полосатый, а другой – в клеточку.

– А прежде магазин открывался ровно в пять пятьдесят пять, – ворчит он. – Пять пятьдесят пять!

Сейчас пять минут седьмого.

Папа отпирает входную дверь.

– Знаю, мистер Льюис. Но я вам уже говорил: я распоряжаюсь магазином не так, как Уайатт.

– Оно и видно. Сначала ты убираешь его фотографии… Кто в своем уме станет заменять доктора Кинга[21] черт-те кем?..

– Хьюи Ньютон[22] не черт-те кто.

– Но с доктором Кингом и рядом не стоял!.. Потом нанимаешь к себе бандитов… Я слышал, вчера застрелили этого пацана Халиля. Торговал, наверное, всякой дрянью. – Мистер Льюис переводит взгляд с папиной майки на его татуировки. – Интересно, от кого он понабрался.

Папа стискивает зубы.

– Старр, поставь для мистера Льюиса кофейник…

«…Чтобы он убрался отсюда нахрен», – заканчиваю я про себя папину мысль. Потом включаю электрический кофейник на столике самообслуживания, за которым приглядывает Хьюи Ньютон с поднятым за «Власть чернокожих»[23] кулаком. Вообще-то нужно было заменить фильтр, да и зерен засыпать новых, но за Халиля мистер Льюис получит кофе не первой свежести.

Он хромает мимо товарных рядов и берет себе медовую булочку, яблоко и батон свиной колбасы. Затем протягивает булочку мне.

– Подогрей-ка ее, милочка. Только смотри не пересуши.

Я оставляю булочку в микроволновке до тех пор, пока ее упаковка, вздувшись, не лопается, а потом возвращаю мистеру Льюису, и тот сразу принимается есть.

– Горячущая! – Он жует с открытым ртом, шумно дыша. – Перегрела-таки, милочка. Я сейчас себе весь рот обожгу, ей-богу!

Когда мистер Льюис наконец уходит, папа украдкой мне подмигивает.

Вскоре заглядывают постоянные покупатели, вроде миссис Джексон, которая принципиально берет овощи только у папы и ни у кого другого, или четырех красноглазых парней в приспущенных штанах, скупающих почти все чипсы в магазине.

Последним папа говорит, что еще слишком рано для накура, на что все четверо начинают слишком громко ржать. Не успев даже выйти из магазина, один из них уже лижет свой следующий косяк.

Около одиннадцати миссис Рукс берет у нас розы и закуски для встречи бридж-клуба. У нее поникший взгляд, золотые передние зубы и такой же золотой парик.

– Вам бы билетов на лотерею закупить, малыш, – говорит она, пока папа пробивает чек, а я укладываю покупки в пакеты. – Сегодня триста миллионов разыгрывают!

Папа улыбается.

– Серьезно? И что бы вы делали со всеми этими деньжатами, миссис Рукс?

– Че-е-е-ерт. Малыш, тут вопрос в том, чего бы я с ними не делала. Видит Бог, купила бы билет на первый же попавшийся самолет.

Папа смеется.

– Неужто? Кто же тогда будет печь для нас «красный бархат»?

– Кто-нибудь, но не я – меня и след простынет. – Она указывает на стойку с сигаретами у меня за спиной. – Малышка, дай-ка мне пачку «Ньюпорта».