Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 9)

Простояв в очереди пару минут, я принимаюсь обмахиваться ладонью, как веером. Здешний кондиционер не работает уже несколько месяцев, и от кухни по всему зданию расходится жар. Когда очередь наконец доходит до нас, мистер Рубен здоровается из-за перегородки с почти беззубой улыбкой.

– Старр, Кения, привет! Как поживаете?

Он один из немногих местных, кто зовет меня по имени. Не знаю как, но ему удается запоминать имена всех и каждого.

– Здрасьте, мистер Рубен, – говорю я. – Моему папе как обычно.

Он записывает все в блокнот.

– Хорошо. Ребрышки, картофельный салат и окра. А вам двоим крылышки барбекю и картошку фри? Старр, милая, и тебе дополнительный соус?

Он и заказы наши помнит.

– Да, сэр, – отвечаем мы.

– Хорошо. А теперь расскажите, как себя вели: в неприятности не попадали?

– Нет, сэр, – врет Кения и глазом не моргнув.

– Тогда как насчет фунтового кекса[28] за счет заведения? В награду за хорошее поведение.

Мы соглашаемся и благодарим его.

Но даже если бы мистер Рубен знал про драку Кении с Деназией, он бы все равно предложил кекс. Такой уж он добряк. Он дарит детишкам бесплатные обеды, когда они приносят табели с оценками. Если оценки хорошие, он снимает с табеля копию и вешает на «Звездную стену». А если плохие, то ради бесплатной порции достаточно лишь пообещать, что исправишься.

– На все про все уйдет минут пятнадцать, – поясняет мистер Рубен.

Это значит, что надо сесть и ждать, пока не назовут наш номер. Мы находим свободный столик рядом с какими-то белыми мужчинами. В Садовом Перевале белых встречаешь нечасто, а если и встречаешь, то, как правило, в ресторанчике у мистера Рубена. Мужчины смотрят новости на телике, висящем под потолком.

Я жую острые «Читос» Кении. С сырным соусом было бы гораздо вкуснее.

– В новостях что-нибудь говорили про Халиля? – спрашиваю я.

Кения неотрывно смотрит в телефон.

– Я что, по-твоему, смотрю новости? Вот в твиттере кое-что было.

Я жду. Между историями про жуткую аварию на автостраде и найденный в парке мусорный мешок с живыми щенками показывают сюжет: полицейский открыл стрельбу, ведется расследование. Даже имени Халиля не называют. Бред собачий.

Получив еду, мы возвращаемся в магазин, но едва переходим дорогу, как рядом с нами тормозит серая «БМВ»; басы из нее рвутся так, будто у машины бьется сердце. Водительское окно опускается, и наружу вырывается облако дыма, сквозь которое нам улыбается мужская статридцатикиллограмовая версия Кении.

– Как дела, принцессы?

Припав к двери, Кения целует его в щеку.

– Привет, папуль.

– Привет, Старр-Старр, – говорит он мне. – Что, даже не поздороваешься со своим дядюшкой?

Никакой ты мне не дядюшка, хочу сказать я. Ты мне вообще никто. И если еще хоть раз притронешься к моему брату, я…

– Привет, Кинг, – наконец выдавливаю я.

Его улыбка угасает, словно он прочел мои мысли. Он затягивается и выпускает дым уголком рта. Под левым глазом у него набиты две слезы – значит, он отнял две жизни. Как минимум две.

– Вижу, вы ходили к Рубену. Вот, возьмите. – Он протягивает нам две плотно свернутые пачки денег. – Это вам заместо того, что вы потратили.

Кения без лишних раздумий берет свою пачку, но я к его грязным деньгам притрагиваться не собираюсь.

– Нет, спасибо.

– Ну же, принцесса, – подмигивает Кинг. – Возьми денег у крестного.

– Не надо, обойдется, – произносит папа.

Он подходит к нам, опускается к водительскому окну и, оказавшись лицом к лицу с Кингом, обменивается с ним особым рукопожатием, состоящим из кучи движений, отчего я в очередной раз удивляюсь тому, как они вообще их запоминают.

– Большой Мэв, – осклабившись, говорит отец Кении. – Че как, Король?

– Не называй меня так.

Папа отвечает негромко и беззлобно – таким тоном, каким я прошу не класть мне в бургер лук или майонез. Когда-то папа рассказал мне, что родители Кинга[29] назвали его в честь той самой банды, к которой он позже присоединился. Именно поэтому имена важны: они определяют нашу жизнь. Кинг стал Королем с первым глотком воздуха.

– Я просто решил дать своей крестнице немного карманных деньжат, – говорит Кинг. – Слышал, что стало с ее дружком. Хреново.

– Ага. Сам знаешь, как бывает, – отвечает папа. – Фараоны сначала стреляют, а уже потом задают вопросы.

– Точно. Иногда они даже хуже нас, – смеется Кинг. – Ну да ладно. Кстати, есть к тебе дельце. Скоро мне придет посылка, и ее нужно где-нибудь передержать. А за домом Аиши следит слишком много глаз.

– Я уже говорил тебе: тут никто ничего хранить не будет.

Кинг почесывает бороду.

– Ясно, ясно. Значит, кое-кто вышел из игры и забыл свои корни. Забыл, что, если бы не мои деньги, у него не было бы никакого магазина…

– А если бы не я, тебя давно бы упекли за решетку. Три года, государственное исправительное – ничего не напоминает? Я ни черта тебе не должен. – Папа подается к окну и продолжает: – Но если еще хоть раз притронешься к Сэвену, я тебя вздрючу. Об этом тоже не забывай, раз уж переехал к его мамочке.

Кинг облизывает зубы.

– Кения, садись в машину.

– Но папуль…

– Я сказал, тащи свою задницу в машину!

Кения бормочет мне «пока», а после идет к пассажирскому сиденью и залезает в машину.

– Ну, Большой Мэв… Так теперь, значит? – усмехается Кинг.

Папа выпрямляется.

– Именно так.

– Все ясно. Только смотри, не наглей. Не то я за себя не отвечаю.

И «БМВ» срывается с места.

Четыре

Ночью Наташа уговаривает меня пойти с ней к гидранту, а Халиль – прокатиться в машине. Губы дрожат; я выжимаю улыбку и говорю, что не могу тусоваться, однако ребята просят и просят, а я стою на месте и снова им отказываю.

И тут на Халиля с Наташей надвигается тьма. Я пытаюсь их предупредить, но меня не слышно. В следующий миг тень проглатывает их и движется ко мне. Я делаю шаг назад и понимаю: она у меня за спиной…

Я просыпаюсь.

На часах горят цифры: 23:05.

Я жадно и глубоко дышу. Майка и баскетбольные шорты прилипли к взмокшей коже. Где-то неподалеку гудят сирены, а Кир и соседские собаки лают в ответ.

Я сижу на кровати и тру пальцами лицо, словно пытаясь стереть с него приснившийся кошмар. Спать я теперь не смогу, потому что во сне увижу их снова. По горлу будто прошлись наждаком, и мне жутко хочется пить.

Когда мои ноги касаются холодного пола, все тело покрывается мурашками. Весной и летом папа всегда включает кондиционер на полную, и дом превращается в морозилку. Все остальные стучат зубами, но папа довольно приговаривает: «Немного прохлады еще никому не навредило». Вранье.

Я тащусь по коридору и на полпути к кухне слышу мамин голос:

– Они что, не могут подождать? У нее на глазах только что умер один из ее лучших друзей. Она еще не готова пережить это вновь.

Я замираю. Кухонный свет пятном лежит на полу в коридоре.