Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 4)
Хуже заботливых родаков только заботливые старшие братья. От Сэвена меня не спасет даже Чернокожий Иисус.
Халиль ненадолго задерживает на мне взгляд.
– Сэвен, да?
– Как ты догадался?
– Когда он с тобой говорит, у тебя такой видок, как будто ты хочешь кому-нибудь вмазать. Помнишь, когда на твой день рождения он без умолку советовал тебе, какие желания загадать?
– Ага, и я въехала ему по зубам.
– А Наташа еще злилась, что ты затыкаешь ее «бойфренда», – смеется Халиль.
Я закатываю глаза.
– Как же она меня бесила своей любовью к Сэвену. Мне кажется, половину времени она приходила, только чтобы его увидеть.
– Да не, она приходила, потому что у тебя были кассеты с «Гарри Поттером». Помнишь, как мы себя называли? Трио-с-района. Дружба теснее, чем…
– …у Волан-де-Морта в носу. Какими же дурачками мы были!
– Скажи? – смеется он.
Мы хохочем, но чего-то нам не хватает. Вернее, кого-то. Наташи.
Халиль смотрит на дорогу.
– Целых шесть лет прошло, прикинь?
И тут мы вздрагиваем от звука
Два
Когда мне было двенадцать, родители провели со мной две серьезные беседы.
Первая была обычной, о тычинках и пестиках. Ну, не совсем обычной. Моя мама, Лиза, работает медсестрой, а потому подробно рассказала мне, что и как происходит и чего ни в коем случае не должно происходить, пока я не вырасту. Впрочем, тогда я сомневалась, что со мной вообще может что-либо произойти. Между шестым и седьмым классом у всех девочек уже начала расти грудь, а моя оставалась такой же плоской, как спина.
Вторая беседа была о том, что делать, если меня задержат копы. Помню, мама возмутилась и сказала папе, что я еще слишком маленькая, а он ответил, что для ареста или пули лет мне уже достаточно.
«Старр-Старр, выполняй все, что тебе говорят, – сказал папа. – Держи руки на виду. Не делай резких движений. Говори только тогда, когда к тебе обращаются».
В тот миг я поняла, что все серьезно, ведь папа – главный любитель потрепаться, и раз уж он говорит помалкивать, значит, надо помалкивать.
Надеюсь, с Халилем проводили такие же беседы.
Выругавшись себе под нос, он выключает Тупака и сворачивает на обочину. Мы на Гвоздичной улице, где бóльшая часть домов заброшена, а половина фонарей разбита. Вокруг никого, только мы и коп.
Халиль выключает зажигание.
– Интересно, что этому дурню надо?
Полицейский паркуется и включает фары. Я прищуриваюсь от яркого света и вспоминаю папины слова: «
– Хал, в машине же нету ничего такого, правда? – спрашиваю я.
Халиль наблюдает в боковое зеркало, как к нам приближается коп.
– Не-а.
Тот подходит к водительской двери и стучит в окно. Халиль берется за ручку и опускает его. Полицейский светит нам в глаза фонариком, словно слепящих фар недостаточно.
– Права, техпаспорт и страховку.
Халиль нарушает правило – он не делает того, чего хочет коп.
– За что вы нас остановили?
– Права, техпаспорт и страховку.
– Я спросил: за что вы нас остановили?
– Халиль, – умоляю я его, – сделай, как он просит.
Тогда Халиль со стоном достает свой бумажник. Фонарик следует за каждым его движением.
Стук сердца эхом отдается в ушах, но я по-прежнему слышу в голове папины указания:
Пока свет фонарика следует за руками Халиля, мне удается разглядеть его номер – сто пятнадцать. Белый, лет за тридцать, может, даже за сорок, шатен, стрижка под ежик и тонкий шрам над верхней губой.
Халиль передает полицейскому бумаги и права.
Сто-пятнадцать их осматривает.
– Откуда едете?
– Не ваше дело, – говорит Халиль. – За что вы меня остановили?
– Габаритный разбит.
– Так что, может, выпишете мне штраф? – спрашивает Халиль.
– Знаешь что, умник? Выходи из машины.
– Да блин, просто выпишите штраф…
– Выходи из машины! И подними руки вверх, так чтобы я их видел!
Халиль выходит с поднятыми руками. Сто-пятнадцать хватает его за локоть и с глухим ударом прижимает к задней двери.
Я с трудом выжимаю из себя:
– Он не хотел…
– Руки на щиток! – рявкает на меня полицейский. – Не двигаться!
Я делаю то, что мне сказали, но замереть не получается – слишком уж дрожат руки.
Коп обыскивает Халиля.
– Ну что, умник, посмотрим, что мы у тебя найдем.
– Ничего ты не найдешь, – язвит Халиль.
Сто-пятнадцать обыскивает его трижды, но ничего не находит.
– Стой здесь, – приказывает он Халилю. – А ты, – говорит он, глядя на меня в окно, – не двигайся.
Я даже кивнуть не могу.
Полицейский идет обратно к патрульной машине.
Родители не хотели внушать мне страх перед полицией, но воспитали меня так, чтобы рядом с копами я не вела себя глупо. Они говорили:
Однако Халиль нарушает правило. Он подходит к передней двери.