Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 60)
Глава 10. «На нашем острове»
20 апреля 1939 г. глава корреспондентского пункта
«Я четыре часа просидел на трибуне, наблюдая за крупнейшим военным парадом в истории Германии, – писал он своим сыну и дочери в Чикаго 26 апреля. – Можете представить себе, как это порадовало пацифиста вроде меня!» Среди военных на параде маршировал в том числе Вольфганг Воссенг, работавший раньше посыльным у Лохнера, а затем призванный в «потсдамские гренадеры». Пока все вокруг восторженно орали, Лохнер не мог отделаться от мысли, что Воссенг, возможно, скоро будет вынужден стрелять в таких же молодых людей, только в другой униформе. «Если этот парад отражает происходящее, то я уверен, что следующая война будет ужаснее, чем что-либо, что до того видел мир, – писал он в своем письме дальше. – Война 1914 г. окажется по сравнению с этим детской игрой».
В отличие от Виганда, Лохнер вовсе не был убежден, что Гитлер остановится на своих ранних завоеваниях, дабы избежать фатального шага и нового пожара войны. «Я боюсь, что немцы делают огромную ошибку: они сильно недооценивают силы, вставшие против них», – объяснял он своим детям. Предупреждая, что недооценивать противника опасно всегда, он добавлял: «Удивительно, что высшее руководство Германии готово повторить ошибку 1914–1918! Помните, как они не верили, что Америка может прислать войска из-за океана? Теперь они внушают немцам, что Британия слаба и не готова сопротивляться; что Францию раздирают внутренние конфликты; что США только болтать и могут и так далее и так далее. Жаль!»
Но Гитлер и его окружение были не единственными, кто выдавал желаемое за действительное. Сообщения от Трумэна Смита и других сотрудников посольства США в Берлине о стремительно растущей силе немецкой армии часто принимались в Вашингтоне скептически, а авторов считали паникерами. Тем не менее там понимали, что война становится все более и более вероятной. К началу лета Моффат, глава отдела по европейским делам Государственного департамента, оценивал шансы нового конфликта как 50 на 50. Для американских журналистов и официальных лиц ключевой вопрос состоял в том, насколько готовы к войне те страны, которые, скорее всего, атакует Германия: в первую очередь – Польша. Никербокер, бывший берлинский корреспондент, все еще путешествовавший по Европе, вспоминал, что всем было интересно: продержатся ли поляки достаточно долго, чтобы французы успели мобилизовать свою армию и прийти на помощь. «Польские оптимисты утверждали, что могут продержаться три года. Пессимисты – что один год, – писал он. – Французы же считали, что поляков хватит на шесть месяцев».
18 августа Моффат написал у себя в дневнике: «Позвонил польский посол. Он мало что мог сказать, лишь повторял: его правительство полагает, что германские силы значительно переоценены… Он говорил, что немецкая армия уже не та, что в 1914 г. Офицеры недостаточно подготовлены, им не дают достаточно долго оставаться при одних и тех же подразделениях. Лучших генералов ликвидировали, остались одни «паркетные». Немецкий народ не стремится воевать, и было бы самоубийственно начинать войну, когда люди живут уже настолько плохо, что продукты им выдают в виде пайков».
Моффат сделал вывод: «Вся его речь была примером безосновательного оптимизма, совершенно бессмысленной недооценкой противника. Хоть это и типично в целом для польского менталитета, но у меня вызывает серьезные опасения».
Ширер продолжал освещать для CBS разворачивающуюся в Европе драму, и его прогнозы были мрачны. Он стал полнейшим пессимистом. Даже его добрый друг Джон Гюнтер, бывший репортер
Вернувшись в Берлин в начале августа, Ширер обнаружил, что его мрачное настроение превратилось в гнев. В поезде из Базеля он наблюдал за пассажирами, которые «выглядели чистыми и достойными: именно подобными чертами немцы нам нравились как народ до прихода нацистов». Ширер цитирует диалоги с человеком, которого обозначает как капитан Д. – «офицер мировой войны, доказавший свой патриотизм». Он отмечает, что этот немец, ранее бывший противником новой войны, «сегодня пришел в ярость при одном упоминании поляков и британцев», и этому явно способствовали нападки Гитлера и на тех и на других. В его дневнике есть пересказ этого напряженного разговора.
15 марта 1939 г. немецкие войска вошли в Прагу, и Гитлер объявил: «Чехословакии больше не существует!» Ширер предвидел, что с Польшей случится то же самое. На следующий день он стал размышлять о том, что «немцы живут в своем, совершенно отдельном мирке». Немецкие газеты пестрели заголовками вроде: «Польша? Осторожно!» и «Варшава угрожает бомбардировкой Данцига: невероятное обострение польского безумия».
«Кривейшее искажение истины, но работает, – писал Ширер. – Вы можете спросить: не могут же немцы на самом деле в это верить? Так поговорите с ними. Очень многие верят».
Убежденный, что Гитлер и немцы готовы ввергнуть континент в новую войну, он использовал свой дневник как способ слить раздражение и не щадил никого. «И на улицах, и в кафе меня просто поражает уродство немок, – писал он. – Самый некрасивый в Европе типаж. Щиколоток вообще нет. Походка грубая. Одеваются еще хуже, чем когда-то англичанки».
Из Берлина Ширер отправился в Данциг и обнаружил, что город «совершенно нацифицирован», но быстро сделал вывод, что дело вовсе не в статусе этого якобы «свободного города». 13 августа, в радиопередаче из находящегося неподалеку польского порта Гдыня, он рассказывал, что в Данциге относительно спокойно, несмотря на все разговоры о том, что эта «пороховая бочка Европы» вот-вот станет причиной новой войны. Он сделал вывод, что Гитлер, возможно, не станет начинать борьбу за статус этого города так быстро, как принято считать. Но Данциг, предупреждал он, «лишь символ – для обеих сторон». Для поляков суть дела состоит в будущем Польши как независимого государства, с надежным выходом к морю. Для немцев речь шла о будущем Восточной Пруссии, отрезанной от остальной Германии, о будущем всех немцев на востоке. А для большей части остальной Европы речь шла о власти Германии по всему континенту.
После этого радиоэфира Ширер отправился поездом из Гдыни в Варшаву, где по дороге разговорился с двумя польскими радиоинженерами, выражавшими уверенность в том, что их страна отобьется от Гитлера.
– Мы готовы. Мы будем сражаться, – говорили они ему. – Мы родились в этих краях, когда здесь правила Германия, и мы лучше погибнем, чем снова окажемся в таком положении.
В столице Польши на него произвело огромное впечатление то, как «спокойно и уверенно» выглядели жители, несмотря на постоянную агрессивную пропаганду Берлина. Но его все же беспокоило, что поляки «слишком романтичны, слишком самоуверенны» и явно игнорируют признаки того, что и у Советского Союза на них могут быть планы. К моменту своего отъезда из Варшавы в Берлин неделю спустя Ширер уже сформировал мнение о том, что будут делать поляки, если кто-то попытается захватить их страну. «Уверен, что поляки будут драться, – пишет он в конце. – Я знаю, что говорил то же самое – и ошибался – о Чехословакии. Но о поляках я скажу это снова».
23 августа 1939 г. министры иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп и его советский коллега Вячеслав Молотов подписали в Кремле, в присутствии Сталина, советско-германский пакт. А два дня спустя Энтони Биддл, американский посол в Польше, запросил у Вашингтона разрешения начать эвакуацию семей сотрудников посольства. Новости о том, что Риббентроп отправляется в Москву, уже разошлись, и, как отметил это Моффат в тот день в своем дневнике, это была настоящая «сенсация». Один из высших чинов Государственного департамента заключил: «Нет сомнений, что Германия совершила одно из величайших дипломатических деяний за много лет… Все выглядит так, словно Германия пообещала России не мешать той захватить Эстонию и Латвию, а также, по сути, договорилась о каком-то новом разделе Польши». Моффат к середине лета уже мысленно повысил шансы на начало войны до 60 к 40, а теперь он уже стал оценивать их как 75 к 25. В Берлине многие американские журналисты, как обычно, проводили поздний вечер с 23 на 24 августа в своем любимом ресторане Die Taverne, когда они услышали официальные новости об этом пакте. «Все зашло куда дальше, чем все могли представить, – записал в своем дневнике Ширер. – Это настоящий альянс. Сталин, которого считали главным врагом нацизма и завоевательных войн, на своих условиях пригласил Германию вторгнуться в Польшу и зачистить её».