Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 61)
Несколько немецких издателей, писавших до сих пор свирепые антисоветсткие статьи, явились в ресторан и заказали шампанское. Ширер увидел, что они внезапно начали говорить о себе как о «давних друзьях Советов». Опытного, казалось бы, американского журналиста просто потрясла значимость договоренностей между тоталитарными режимами. Хотя Ширер понимал, что это означает, он явно гораздо хуже понимал лидера СССР, чем Гитлера. «Нас всех просто потрясло, что Сталин пошел на такую жестокую политику и сыграл на руку нацистам», – писал он. Ширер и его американский коллега, которого Ширер называл просто «Джо», подсели к немецким издателям и ввязались с ними в спор. «Они радовались, хвастались, брызгали слюной, говоря, что Британия теперь побоится воевать. Они отрицали все, что сами же шесть лет подряд говорили [о Советском Союзе] по указке своих нацистских хозяев», – так писал Ширер. Оба американца стали наседать, напоминая собеседникам, что именно те писали о большевиках до сих пор. «Препирательства заходят в полный тупик, – отмечает в дневнике Ширер. – Джо на нервах и расстроен. Я тоже. Под конец нам становится просто худо. Что-то случится, если мы не уйдем прямо сейчас». Оба американца действительно нашли подходящий предлог и удалились, пойдя пешком по Тиргартену, чтобы остыть на ночном воздухе.
Получив новости о советско-германском пакте, Британия и Франция подтвердили, что они готовы поддержать Польшу. После мартовского захвата Чехословакии обе страны дали обязательства по защите Польши, а 25 августа Британия и Польша официально подписали в Лондоне англо-польский альянс. Но Гитлер все еще настаивал на том, чтобы обыграть Британию и продолжал переписываться с правительством премьер-министра Чемберлена в Лондоне, а также встречаться в Берлине с британским послом, сэром Невилом Хендерсоном. Ширер был убежден, что приближается война, но он указывал: «Люди на улицах все еще уверены, что Гитлер справится и без войны». Госдепартамент стал настаивать, чтобы американцы не ездили в Европу без крайней необходимости. Американские дипломаты в Берлине своими глазами могли видеть приготовления к войне, так что они оценивали шансы избежать конфликта куда ниже, чем их боссы в Вашингтоне. Джейкоб Бим вспоминал: «С середины августа прожекторы шарили по небу Берлина, высвечивая самолеты на очень большой, насколько можно было оценить, высоте. Через город проходили колонны техники в сопровождении отрядов на мотоциклах: мотоциклисты в своих очках были похожи на инопланетян с Марса». 26 августа, добавил он, правительство выпустило длинный список того, что отныне будет выдаваться только пайками, – включая продукты, обувь и мыло. Владельцам автомобилей было приказано сдать все имевшиеся у них запасные аккумуляторы.
Гитлер и его окружение считали, что теперь Германия полностью готова нанести удар.
Вспоминая семьдесят лет спустя последние дни августа 1939 г., Ангус Тьюрмер все еще чуть стеснялся того, как относился к своей работе в те времена. Лохнер, глава корреспондентского пункта, сказал младшему репортеру из
В один прекрасный вечер Тьюрмер выехал на такси из города – и оказался прямо посреди полка вермахта, маршировавшего вдоль границы. Сообразив, что лучше ему убраться, пока он не попал в неприятности, Тьюрмер попросил таксиста отвезти его обратно в Гляйвиц. Пару вечеров спустя – точнее 31 августа – он проснулся, услышав звуки невдалеке от отеля. Выглянув из окна своего седьмого этажа, Тьюрмер увидел марширующие немецкие войска – машина, за ней пехота. Затем внезапно появился оркестр. Это убедило Тьюрмера, что просто идут учения. «На войну не ходят с оркестром», – пояснил он, показывая свой ход мыслей в тот момент. Тьюрмер отправился спать. На следующее утро, 1 сентября он выглянул из окна и увидел грузовики, везущие из Польши раненых немецких солдат обратно в Германию. Вторжение в Польшу началось.
Испугавшись, что он проспал первую ночь вторжения, которое начинает новую мировую войну, Тьюрмер бросился искать пресс-офицера того отряда германской армии, что разместился в его отеле. Представившись, он объяснил что хотел бы сопровождать немецкие воска в Польшу, так как это нормальная часть работы репортеров
– Да, герр Тьюрмер, но в этот раз все не так, – ответил немецкий пресс-офицер. – Возвращайтесь в Берлин и обратитесь в Министерство пропаганды, там вам объяснят, что происходит.
Этот немецкий офицер, разумеется, был прав: в этот раз все было не так. Началась настоящая война.
В Берлине в это время часть американских дипломатов видела не менее явные признаки того, что настал вечер начала немецкого вторжения. 31 августа Уильям Рассел, двадцатичетырехлетний клерк в консульстве посольства, увидел по дороге на работу заголовки в немецких газетах: «Последние предупреждения» и «Недопустимые злодейства» и «Поляки-убийцы». Он подпрыгнул, когда рядом взвыла сирена – по-видимому, шла проверка систем воздушной тревоги. Он видел пробку на Потсдамер-плац, случившуюся из-за грузовиков с солдатами и тягачей с пушками, сопровождаемых мотоциклистами. Он видел, что над Берлином кружит самолет. «Возбуждение города, готовящегося к войне, заплескалось и в моей крови», – вспоминал Рассел.
Когда Рассел подошел к посольству, его руки коснулся низенький человечек с бритой головой, державший в дрожащей руке серую шляпу.
– Мне надо с вами поговорить, – прошептал он.
Сперва человечек удостоверился, что Рассел, которого он видел в отделе иммиграции, действительно работает в посольстве. Его звали Ганс Нойман, и он был еврей. Ему этим утром не удалось протолкаться в посольство сквозь толпу, и он был в полубезумном состоянии. Рассел сказал Нойману идти с ним и по пути объяснить подробности. Нойман сказал, что за неделю до того его выпустили из Дахау и что сейчас ему срочно нужна американская виза.
– Гестапо десять дней назад приказало мне покинуть страну, – умолял он. – Мне надо выбраться сегодня, это последний шанс.
Рассел переспросил, правда ли все это: многие просители готовы были рассказывать развесистые истории, лишь бы получить визу.
– О боже, посмотрите на мою голову, если не верите.
Американец заметил, что под редкими волосами на голове собеседника порезы, указывающие, что эту голову недавно брили: характерный признак заключенного.
Нойман очень четко пояснил, почему ему надо уезжать прямо в этот день:
– Этой ночью начнется война. У меня есть друзья, они знают, – сказал он Расселу. – Если я не выберусь за границу, то потеряю свой последний шанс сбежать. Бог знает, что они…
Хотя молодой американец неоднократно слышал подобные просьбы, он поверил Нойману и пообещал помочь ему. Войдя в посольство, Рассел оказался в «сумасшедшем доме»: толпа просителей умоляла дать им драгоценную американскую визу. Он нашел бумаги Ноймана и обратился к вице-консулу Полу Коутсу с просьбой помочь ему проскочить длинную очередь. Но Коатс возразил, что Рассел позволяет личной симпатии к Нойману управлять его действиями.
– Это несправедливо по отношению ко всем остальным, – сказал он.
Рассел не сдавался:
– Я знаю, что это несправедливо, – ответил он. – Все происходящее несправедливо, если уж правду говорить. Несправедливо, что немецкая полиция высылает этого человека, хотя он не совершил никаких преступлений и ему некуда идти. Несправедливо гонять человека, пока он не сойдет с ума. Я сейчас не о справедливости думаю.
Рассел услышал, как неподалеку женщина умоляет его коллегу помочь её мужу, заключенному в Дахау.
– Мне очень жаль, – отвечал ей американец. – До вашего мужа зарегистрировались уже тысячи просителей. Ему придется ждать как минимум восемь лет.
– Но вы должны что-нибудь сделать, – умоляла женщина. – Он там умрет. Если начнется война, его никогда не выпустят.
Сотрудник консульства покачал головой, обозначив конец разговора.
Забирая свои бумаги и уходя, женщина разрыдалась. Американские квоты не менялись и никак не вмещали все то множество евреев, которые, согласно Расселу, заполняли «все углы и коридоры» каждого американского консульства в Германии.
Рассел трудился весь день, пытаясь сделать Нойману его визу. Оценив его целеустремленность, другой сотрудник консульства ближе к закрытию наконец сдался и нашел номер квоты, который можно было дать Нойману. Он даже посоветовал Расселу отвезти этого человека в аэропорт, чтобы помочь сесть на самолет в Роттердам, так как тот, получив американскую визу, отправится в США из этого голландского порта.
– У герра Ноймана виза в США, – саркастически сказал штурмовик, намекая на отсутствие у того голландской визы. – Замечательно, не правда ли?
Но тут вмешался один из бывших рядом чиновников:
– Пусть проходит, – сказал он. – У нас будет одним евреем меньше. Что с ним делать – это теперь проблема голландцев.
Таможенный офицер в последний раз взглянул на паспорт Ноймана и поставил штамп:
– Не пытайтесь вернуться в Германию, – сказал он. – Если вернетесь, то вас отправят куда надо.