Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 56)
– Поехали отсюда поскорее.
Извинившись, Бим вывез Мукермана обратно в центр города, и оба там выдохнули с облегчением.
В посольстве же Бим написал для Уилсона отчет о происшедшем, но сперва показал его Трумэну Смиту. Военный атташе отнесся к сведениям небрежно и сказал, что в дисциплинированной армии Гитлера подобные заговоры просто невозможны. Бим все же передал свой отчет Уилсону, и, по его мнению, последний представил его одному из советников Халла. Но он не услышал никакого ответа по этому поводу ни от Уилсона, ни из Вашингтона.
После того как позже в этот же месяц Чемберлен от имени Британии и Даладье от имени Франции уступили требованиям Гитлера относительно Судетской области, Бим снова встретился с Респондеком и спросил, что же получилось с заговором Гальдера против Гитлера. «Он сказал, что раз Гитлер не начал войну, то и переворот отменили», – написал Бим уже позже. Это не противоречит тому, что Гальдер и несколько других офицеров вермахта говорили в конце Второй мировой войны. Они явно хотели обернуть в свою пользу свою «оппозиционность» по отношению к Гитлеру. Многое из сказанного ими, особенно во время Нюрнбергского процесса, победители встретили с понятным скептицизмом. Но рассказ Бима показывает, что они, по крайней мере, всерьез обсуждали тогда возможность убить Гитлера. Однако после успешного подписания Мюнхенских соглашений ситуация изменилась кардинально. Франция и Великобритания позволили Германии забрать Судеты, что стало апогеем политики умиротворения и привело к дальнейшему расчленению Чехословакии. В конечном счете Германия захватила то, что осталось от Богемии и Моравии в марте 1939 г. Фельдмаршал Эрих фон Манштейн так объяснял это после войны: «Мы до сих пор очень внимательно смотрели, как Германия опасно мчится по лезвию бритвы, и нас все больше удивляет, как успешно Гитлер достигает всех своих явных и тайных политических целей, не прибегая пока к силе оружия. У этого человека уникальная интуиция».
Но если Мюнхенские соглашения сделали невозможным мятеж гитлеровских офицеров до начала Второй мировой войны, то посол Уилсон – так же, как Чемберлен в Британии и Даладье во Франции, подписавшие печально известное соглашение, – полагал случившееся очень здравым решением. В своем письме секретарю Халлу, которое он написал вскоре после этих событий и отчего-то не отослал, Уилсон говорит о контрасте между «внезапной вспышкой радости, облегчения и надежды на будущее», которое вызвали в Западной Европе Мюнхенские соглашения – и «довольно неодобрительными отзывами о них в нашей прессе».
Он вполне недвусмысленно показывал, какое из этих мнений он считает более правильным. Как он писал, британцы и французы «вероятно, глубже и лучше понимают проблемы Европы, чем живущие вдали американцы… легко быть догматичным в своих суждениях, когда между нами и врагом простирается огромное море». Согласно Биму, Уилсон писал «своему британскому коллеге» – предположительно, послу Британии в Берлине – о том, какую «хорошую работу» он проделал, помогая заключить Мюнхенские соглашения. Рузвельт также сказал нечто очень похожее, когда поздравлял Чемберлена с «мирными» договоренностями. Но в Вашингтоне постепенно начинали осознавать, что цена такого пакта оказалась крайне высока. Джей Пьерпонт Моффэт, глава отдела по Европейским делам в Государственном департаменте, отметил в своем дневнике 28 сентября: «Я думаю, что шансы сохранить мир значительно увеличились, но мне тоже трудно понять, как все это осуществить, кроме как за счет Чехословакии».
В октябре Бим отправился в отпуск и побывал в США, где обнаружил, что настроения в Вашингтоне «разительно отличаются» от того, что было типично в дипломатических кругах Берлина. «В целом там были очень недовольны захватом Австрии, что лишь усугублялось новыми бедами живших там евреев, а также явно подготовленным и не встретившим сопротивления захватом нацистами Чехословакии», – вспоминал он. На одном совещании, на котором присутствовали он и Халл, последний «выразил свое раздражение, озвучив библейские предсказания бедствий для Европы».
Не только в самой Америке можно было встретить подобные взгляды. Они бытовали и среди американцев, живших в Германии, из которых отдельно можно отметить Ширера, вернувшегося в Берлин, когда Гитлер уже подталкивал Европу к самому краю пропасти. 26 сентября, когда диктатор Гитлер излагал свои требования в торжественной речи, Ширер сидел на балконе наверху. Он сделал такую запись в своем дневнике: «У него все тот же нервный тик. Во время своей речи он все время дергал плечом, при этом противоположная нога ниже колена тоже дрыгалась. Это не было видно зрителям, но с моего места – видно». Ширер добавил, что «впервые за все годы, когда я за ним наблюдал, он словно полностью потерял контроль над собой».
Ширер все это время надеялся, что чехи будут сопротивляться, пусть даже британцы и французы отговаривают их от этого. «Если они станут бороться, то начнется война в Европе – а её Гитлер не сможет выиграть», – записал он у себя в дневнике 19 сентября. Когда же соглашения были подписаны, Ширера привели в ужас радостные высказывания по поводу наступившего мира – «странные разговоры на больном, впавшем в упадок континенте», писал он. Он отметил и перемены в физическом состоянии немецкого лидера. «Гитлер сегодня в два часа ночи выглядит совсем иначе. Что за походка! Никакого тика».
Ширер понимал, что Гитлеру позволили добиться победы, которая вовсе не обеспечит «мир для нашего века», как гласят знаменитые слова Чемберлена, – напротив, она приведет к ужасающим последствиям. Была у него и еще одна причина для дурного настроения: Макс Джордан из NBC выпустил в эфир текст Мюнхенских соглашений на час раньше, чем Ширер. Как он сам выразился, для сотрудника CBS это было «одно из худших поражений в жизни».
В 1938 г. в гитлеровской Германии побывал еще один любопытный молодой американец, Ангус Тьюрмер. Когда он закончил университет в Иллинойсе, его отец предложил ему провести шесть месяцев, изучая немецкий в Берлине, а затем еще шесть месяцев – изучая французский в Париже. «Он обеспечил мне дополнительный год в колледже», – вспоминал Тьюрмер почти семьдесят лет спустя об этом изменившем его жизнь путешествии. Но он не отправился во Францию, а остался в Германии, где не только учил язык, но и брал подработки у американских корреспондентов. Вскоре он устроился в
Хотя в конце 1938 г. Тьюрмер все еще жил в «Гегель Хаусе», берлинском общежитии для иностранных студентов, он съездил в Мюнхен, чтобы посмотреть на ежегодное нацистское отмечание «9 ноября» – памяти Пивного путча 1923 г., когда убили шестнадцать участников движения. Прибыв в город, Тьюрмер познакомился с молодым американским миссионером, владевшим хорошим немецким и уговорившим какого-то эсэсовца пустить их двоих на VIP-трибуну, чтобы посмотреть на церемонию поминания «мучеников». (Эсэсовец не знал, что американец был миссионером.)В результате Тьюрмер прекрасно видел всю процессию из виднейших нацистов, включая Геббельса, Гесса, Гиммлера, Геринга и Гитлера.
«Они все шли неплотно и были окружены коричневорубашечниками. Но Гитлер, их Вождь, шел чуточку отдельно, – написал Тьюрмер в своих неопубликованных мемуарах. – Его осанка, походка, «руль», как выражаются моряки про нос, были совершенно непримечательными. Если бы я не знал, кого высматривать, я не заметил бы его беглым взглядом среди остальных. Сама же церемония была торжественно-печальной и, наверное, трогательной, с точки зрения верующих. Перед руководителями несли «окровавленное знамя». Как отмечал Тьюрмер, «само построение процессии напоминало момент, когда служитель проносит крест в неф церкви». Примерно через каждые пятьдесят метров на пути шествия был поставлен яркий красный временный обелиск шестиметровой высоты, на котором значилось имя одного из «павших». Когда все дошли до Кёнигсплац, то там уже стояли сотни неподвижных эсэсовцев вокруг двух белых каменных мавзолеев, в каждом из которых находилось восемь бронзовых гробов. Ведущий церемонию по очереди называл имена на этих гробах, и эсэсовцы в унисон отвечали «Здесь!». В конце церемонии заиграли «Песню Хорста Весселя», нацистский гимн, который, по словам Тьюрмера, «просто за душу брал». В ней были и такие слова:
По окончании церемонии Тьюрмер купил себе билет в третий класс и сел на ночной поезд в Берлин, положив велосипед в багажный вагон. В пути он заснул и поэтому понятия не имел, что происходило в это время по стране. Прибыв в столицу, он снова сел на велосипед и поехал от вокзала к «Гегель Хаусу», надеясь успеть вовремя к дешевому завтраку. Внезапно он услышал «удар и дребезг разбитого стекла». Нажав на ручной тормоз, он пригляделся к разбитой витрине впереди. Еще того не зная, он увидел следы того, что потом назвали «Хрустальной ночью». Хотя большая часть погромов случилась ранним утром, он увидел громил с нацистскими нашивками, которые продолжали бить витрины; в глубине магазина кто-то ломал на части рояль. Он увидел, как из другого окна вылетела пишущая машинка, упавшая на Унтер-ден-Линден – «один из знаменитейших бульваров Западной Европы».