Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 55)
Но, как вскоре обнаружил Бим, Додд оказался куда более прав в своих критических оценках нацистского режима, чем его более опытный сменщик. Уилсон «довольно скептически относился к негативному настрою многих сотрудников нашего посольства, которые провели уже в Берлине хотя бы пару лет», – вспоминал Бим. Он также отмечал, что ситуация была вовсе не новой, так как «довольно часто было трудно объяснить новоприбывшим, что означает жить бок о бок с нацистами».
Уилсон знал, что другие дипломаты, уже поработавшие в Берлине, особенно бывший генеральный консул Мессерсмит, полагали нацистский режим очень враждебным и опасным. Но если Мессерсмит и остальные были на «четвертой стадии» понимания, то Уилсон уже приехал с позицией, отличающейся от «первой стадии» наивного новичка – и все же смотрел на гитлеровский режим без особой тревоги. Он был твердо намерен сформировать собственное мнение и «сосредоточиться на дипломатических аспектах обеспечения мира в Европе», как сформулировал это Бим. Уилсон не хотел конфронтации с нацистами из-за их внутренней политики или больших амбиций: он планировал поддерживать мир стандартными дипломатическими средствами. Для американских же дипломатов вроде Бима, которые вполне укрепились в своем мнении о нацистском режиме, приезд Уилсона оказался тем самым исполнением желаний, которого следовало бояться. Бим и несколько его коллег быстро сделали вывод, что Уилсон «не ориентируется в раскладах» – ни в берлинских, ни в вашингтонских, когда речь шла о государственных делах на высшем уровне. Додд поддерживал личный контакт с Рузвельтом, несмотря на то что был в ссоре с целым рядом людей президента в Госдепартаменте. И хотя он был неэффективен в коммуникациях с нацистами, у него хотя бы быстро исчезли всякие иллюзии относительно того, что они могут стать более умеренными в своей политике. Уилсон же, напротив, считал, что рано осуждать гитлеровский режим (на дворе был уже 1938 г.) и что традиционная дипломатия предотвратит возможную конфронтацию с ним. Это был именно тот подход, который предпочли и Британия с Францией, что привело к Мюнхенским соглашениям.
Когда Уилсон представил свои верительные грамоты Гитлеру 3 марта 1938 г., он сразу после этого написал Рузвельту. «Первые мои впечатления – отсутствие какой-то особой драматичности в этом весьма драматизируемом человеке», – писал он. «Как и я, он был в официальном костюме, из орденов только Железный крест. Он выглядит более здоровым, чем я ожидал, более прямой и жесткий. Кожа бледновата, но в лице куда лучше виден характер, чем можно подумать по фотографиям. Он говорит с сильным австрийским акцентом, но понимать его очень легко».
Далее Уилсон добавляет: «Он не смотрит на вас прямо и постоянно – скорее иногда поглядывает при разговоре. В нашей беседе он был вполне сдержан и не делал никаких странных жестов». Когда Уилсон вежливо сказал своему собеседнику, что ему было очень интересно познакомиться с человеком, который вытащил свою страну из бедности и отчаяния, приведя к процветанию и достоинству, Гитлер отказался «приписывать себе как заслугу все, что сейчас делается». Послу это понравилось, хотя он признал, что беседа вышла довольно «бесцветной» и что «трудно объяснить, почему общее впечатление у меня скорее довольно негативное». Уилсон ранее уже встречался с Муссолини, и тогда у него осталось впечатление, что с тем вполне можно было бы пойти вместе выпить пива и поговорить. «С Гитлером к моменту ухода у меня подобных мыслей не возникало», – отметил он.
После еще одной встречи 12 марта он написал Рузвельту, указав, что немцы не зря нередко описывают Гитлера как «художника»: «он художник в том смысле, что делает выводы и принимает решения интуитивно, а не рационально». Как Уилсон писал в конце, «если думать о Гитлере как о художнике, то это многое объясняет».
Написано это было ровно в тот день, когда произошел аншлюс – аннексия Австрии. Этому событию Уилсон дал у себя в дневнике довольно отстраненную оценку. «С моральной точки зрения это действие вполне можно осудить, – писал он. – Можно горевать о том, что это жестоко. Можно восхищаться эффективностью этого хода». 24 марта в письме государственному секретарю Халлу Уилсон утверждал, что раз уж «пыль и дым австрийского аншлюса начали оседать», пора взглянуть на случившееся и судить о нем бесстрастно. «Нравится нам это или нет, но я уверен, что немецкое экономическое доминирование в регионе теперь стало непреложным фактом». И далее писал, что после захвата Австрии Гитлер завершил две части своей первоначальной нацистской программы: «объединение всех немцев на основе самоопределения» и «уравнивание немецкого народа в правах с другими народами и отмена условий Версальского и Сен-Жерменского мирных договоров». Лишь третья часть осталась еще не исполненной: захват
Уилсона очень заинтриговало то, что он видел, но встревожило гораздо меньше, чем хотелось бы Биму и остальным. «Здесь невероятно увлекательно и интересно», – отмечал он в своем письме Уэллесу. Особенно его настоящие чувства проявились в ответном письме Гуверу, когда бывший президент написал ему после возвращения в США и произнесения 31 марта речи, в которой он советовал американцам не ввязываться в европейские конфликты и внутренние дела. Гувер приложил к письму копию своей речи, указав, что она «должна привести людей к пониманию, что нам предстоит жить бок о бок с другими народами». Уилсон ответил на это, что прочитал речь «с огромным удовольствием». И изложил собственные соображения на эту тему: «Я хотел бы, чтобы люди в целом поняли, насколько бесполезно обвинять окружающих и насколько полезно стараться с ними сотрудничать».
Уилсон не был слеп и видел преследования евреев, однако в письме Рузвельту 2 июня он выражал надежду, что «можно прийти к какому-то приемлемому решению» касательно продолжающихся конфискаций еврейской собственности. Он также беспокоился о риске новой большой войны, проводя параллели с 1914 г. в письме Уильяму Буллиту, американскому послу в Париже. Но выводы свои он не менял. 20 июня в своем письме он снова заявлял: «Двадцать лет назад мы пытались спасти мир – и посмотрите, что получилось. Чем старше я становлюсь, те глубже мое убеждение, что мы ничего не выиграем, ввязавшись в европейский конфликт, а потерять можем все».
В своих письмах и отчетах Уилсон регулярно подчеркивает, что Гитлера активно или пассивно поддерживает большая часть немцев, так что нет оснований думать, что его режим может рухнутьили что оппозиционное меньшинство может как-то поспособствовать его падению. Но когда в конце лета Гитлер стал усиливать давление на Чехословакию, Бим, тщательно поддерживавший контакт с консервативной оппозицией нацистам, вернулся в посольство с отчетом, наводившим на мысли, что Уилсон мог быть неправ в последнем пункте. Он обнаружил нечто, крайне похожее на заговор с целью убить Гитлера. Среди знакомых Бима был Эрвин Респондек, которого он описывал как «ценного информатора», переданного ему Дугласом Миллером, торговым атташе посольства, который уехал из Берлина в 1937 г. Респондек был католиком и экономистом, он презирал Гитлера и его движение. Он успел поработать в рейхстаге в начале 1930 г., когда канцлером был Генрих Брюнинг из Центристской партии. Нацисты возненавидели Брюнинга за попытки запретить штурмовиков и эсэсовцев, так что в 1934 г. он бежал из страны. Но Респондек вполне мог позволить себе оставаться Берлине, он не был заметной фигурой. Хотя политика теперь для него была закрыта, он продолжал отслеживать ситуацию в области экономики и финансов, передавая свои наблюдения через Миллера американскому посольству, а также Брюнингу. Во вторую неделю сентября, когда кризис в Чехословакии достиг своего пика, Бима пригласили на «герренабенд» – чисто мужскую вечеринку в доме Респондека на окраине Берлина.
Гостей было немного. Кроме Бима и хозяина, присутствовал профессор Герман Мукерман, бывший иезуитский священник, писавший о науке и христианской этике, а также занимавшийся дискуссиями о расовой теории и евгенике. Другим гостем был полковник люфтваффе. Жена Респондека подала обед и оставила мужчин одних, и тогда Респондек объявил:
– Перейдем к делу и поговорим о том, для чего мы здесь собрались.
Как вспоминал Бим, беседа пошла о явных намерениях Гитлера забрать Судеты у Чехословакии. Из комментариев Респондека и полковника стало ясно, что они участвуют в заговоре против Гитлера, наряду с генералом Францем Гальдером, который недавно стал начальником Генерального штаба вместо генерала Людвига Бека. Бек пытался добиться от Гитлера, чтобы его чехословацкие планы не привели к войне – и его сняли. Теперь же, если верить информации Респондека и полковника люфтваффе, его преемник и еще несколько офицеров готовились к очень решительным действиям.
Как писал Бим, «план состоял в том, чтобы убить Гитлера, если тот и правда попытается начать войну». Мукерман явно очень нервничал из-за всех этих разговоров, а около полуночи он шепнул молодому американцу: