Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 22)

– Вы же лучше меня знаете, Белла, – ответил Шлейхер. – От этого всего им придется отказаться.

И снова Фромм оставила комментарий в конце своей дневниковой записи: «Национал-социалистическая партия не откажется ни от чего, что работает на её цели, – писала она. – Они легче избавляются от людей, чем от доктрин».

Но даже в судьбоносном январе 1933 г. американцы в Берлине постоянно слышали уверения, что Гитлер и его движение представляют собой все меньшую и меньшую угрозу. Канцлер фон Шлейхер, по общему мнению, прекрасно понимал, с кем имеет дело и как переиграть оппонентов. 22 января Авраам Плоткин встретился в битком набитом берлинском ресторане с Мартином Плеттлом, президентом немецкого профсоюза работников швейного производства. Плеттл объяснил американскому профсоюзному деятелю, что Гитлер «танцует между четырьмя хозяевами, из которых любой может сломать его». Хозяевами этими он считал два лагеря индустриалистов и два лагеря внутри самой нацистской партии. В результате, по мнению Плеттла, Гитлеру предстоит или принять пост в текущем правительстве, или подпустить к этому посту своего внутрипартийного противника Штрассера.

– Гитлер проиграет в любом случае, – настаивал он.

Плеттл полагал, что Шлейхер, видимо, использует Гитлера «как кошачью лапку». И «Гитлер теряет силу, давая Шлейхеру возможность провокациями справиться с коммунистами, что открывает Шлейхеру все дороги на следующих выборах». Когда Плоткин отнесся к этому скептически, Плеттл начал настаивать, что эта стратегия запросто может сработать, позволив Шлейхеру уничтожить коммунистов руками нацистов и при этом усилив трения внутри самой партии, где перестанут доверять тем своим руководителям, что войдут в коалиционное правительство. Партия Гитлера после этого не будет чистой оппозицией, и её база поддержки рухнет.

Однако предыдущий канцлер, Папен, к тому времени уже успешно подрезал своего преемника. 4 января он встретился с Гитлером в Кёльне, в доме банкира Курта фон Шредера. Там два политика договорились избавиться от Шлейхера, причем на Папена была возложена задача получить поддержку президента фон Гинденбурга. Хотя слухи об этой встрече разошлись, Шлейхер заявил, что «ни в коей мере не волнуется из-за этих сплетен про заговор против себя». Не волновались и дипломаты в американском посольстве, полагавшие, что встреча касалась в основном финансовых проблем нацистской партии. «Стремительно увеличивающийся» долг партии, о котором докладывал поверенный в делах Джордж Гордон, угрожала работе всего движения. Те, кто финансово его поддерживали, пытались одновременно решить эту проблему и подтолкнуть Гитлера войти в существующее правительство, а не свергать его.

Как показали последние дни января, эти толкования были трагической ошибкой. Обнаружив, что Папен раздувает настоящее политическое восстание, Шлейхер попросил помощи у Гинденбурга, чтобы тот позволил распустить рейхстаг. Президент отказался, и это привело к отставке правительства Шлейхера. Далее он обратился к Папену и начал переговоры о новой договоренности с политическими партиями. Это дало Папену зеленый свет сделать все то, что он давно хотел. 30 января Гинденбург официально попросил Гитлера возглавить новое правительство, назначил его канцлером, а Папена – вице-канцлером. Пока посол Сэкетт писал доклад об этом «внезапном и неожиданном триумфе» нацистов, Луи Лохнер из Associated Press сообщал, что Папен убежден, будто перехитрил нового канцлера. «Мы наняли Гитлера», – говорил он своим друзьям. Другими словами, Лохнер сделал вывод, что Папен все еще считает, что именно он «за рулем».

Еще внезапное возвышение Гитлера не прервало дебаты о том, может ли Гитлер на самом деле захватить власть, – а американцы в Германии уже спорили о том, к чему ведет такое драматичное развитие событий. Являются ли речи Гитлера и Mein Kampf настоящим показателем того, чем станут нацисты на деле, или же это просто эмоциональная пропаганда? Если последнее, то логично предположить, что, придя к власти, Гитлер приглушит тон, сделает программу более умеренной и попытается подружиться со многими из тех, кого он сейчас так громко ненавидит – и в стране, и за рубежом.

Из всех корреспондентов, писавших о Германии, самый длинный послужной список у С. Майлза Бутона из Baltimore Sun. Он прибыл в Германию в 1911 г. и сперва работал на Associated Press. Он готовил материалы о Первой мировой войне, написал книгу «И Кайзер отрекся» «And the Kaiser Abdicates», женился на немке и поведением своим не оставлял сомнений, что полагает себя главным авторитетом страны. «Не нужно хитроумно читать между строк, чтобы понять, что я невысокого мнения о качестве репортажей на германскую тематику, поступающих в американскую прессу», – говорил он в интервью для своей собственной газеты во время приезда в США в 1925 г. Он утверждал, что винит не коллег-корреспондентов, а редакторов, руководствующихся предрассудками. Но и на коллег он набрасывался. «Некоторые из них на деле знают о ситуации гораздо меньше, чем должны бы». По его словам, хорошо информированный корреспондент прекрасно видел бы, кого винить в происходящем в Германии – и до прихода нацистов, и после. В разговоре с Рокфордом в Иллинойсе, в Women’s Club в марте 1935 г. он указывал, что не одобрял Версальский договор с самого начала. «Прочитайте этот договор – и станет понятно, что сейчас происходит, – объяснял он. – Союзники унижали, давили и грабили Германию».

Впервые Бутон встретился с Гитлером в сентябре 1923 г., перед Пивным путчем, сделавшим нацистского лидера знаменитым. В штаб-квартире партии его встретил молодой человек, который начал объяснять, как Гитлер вернет Германии её честь, спасет от коммунистов и евреев. «Я только через несколько минут понял, что это и есть Гитлер – он говорил о себе в третьем лице, – вспоминал Бутон в неопубликованной рукописи. – Я ни до, ни после не встречал человека, который бы так полно идентифицировал себя со своей миссией».

Когда гитлеровская партия во времена Великой депрессии вновь стала крепнуть, Бутон сперва скептически отнесся к их перспективам и в 1930 г. писал, что «у них нет шансов стать правящей партией». (В 1935 г. он, наоборот, говорил, что заранее все предвидел, выступая перед своей аудиторией в университете штата Джорджия: «Все последние пять лет существования Республики я раз за разом говорил, что Гитлер и национал-социалисты придут к власти».) Но в марте 1932 г. он отмечал, что уверенно занятое Гитлером на президентских выборах второе место «является настоящим его личным триумфом, которому особенно поражаешься, если знаешь обстоятельства, в которых это было достигнуто». После этого он начал рассказывать о том, что, по его мнению, постоянно упускали его американские коллеги: о методах, применяемых против Гитлера рейхом и местными властями, поскольку эти методы превращают в шутку любые заявления представителей власти о том, что они верят в демократию. Другими словами, для Бутона важно было сообщать из Германии не о жестоких методах и идеологии нацистов, но о попытках Веймарского правительства их обуздать, запрещая выступать на радио, ограничивая деятельность газет партии и не давая их лидерам выступать публично, как это было с Гитлером после его выхода из тюрьмы. Он с презрением отзывался об идее «гитлеровской угрозы», которая «будоражит умы мира в целом и Америки в особенности». Американцы, добавлял он, считали Гитлера «всего лишь бунтарем и мелким демагогом». Цитируя описание Гитлера у Дороти Томпсон, показывающее «прототип Маленького Человека», он заявлял, что весь его богатый опыт жизни в Германии научил его избегать подобных суждений о Гитлере и его последователях, которыми пренебрегали как «странной смесью фанатиков и беспомощных невротиков».

«Я совершенно уверен, что эти самоуверенные критики неправы, – писал он. – Мало у кого из американцев в Германии есть столько друзей и знакомых среди немцев, как у меня». Эти знакомые, добавлял он, – образованные люди, «по большей части ученые, высококвалифицированные профессионалы, высокопоставленные чиновники и так далее». Как минимум 80 % из них, по его словам, голосовали за Гитлера. Из остальных десять процентов отказались голосовать за Гинденбурга, а оставшиеся 10 процентов были евреями.

«Даже некоторые из них проголосовали бы за Гитлера, если бы не антисемитская часть его программы». В конце своей длинной статьи он добавил кое-что, назвав это «еще одним важным фактом». Многие из его немецких друзей были женаты на американках, которые «без исключения поддерживали Гитлера еще более рьяно, чем их мужья-немцы». Он сам интерпретировал это так: «Это – настоящий патриотизм американского толка, благодаря которому марксизм и интернационализм невозможны в нашей стране». Вот что он говорил по сути: немцы поддерживают Гитлера из «патриотических» соображений, и американским читателям лучше не вестись на антинацистские статьи его коллег в американской прессе.

Часть его коллег сделала свои выводы относительно причин такой позиции Бутона. Лохнер из Associated Press писал 11 декабря 1932 г. своей дочери Бетти, учившейся в Чикагском университете, рассказывая об инциденте с фотографом канцлера фон Папена и несколькими журналистами, включая Лохнера и Бутона. Инцидент попал в нацистскую газету Illustrierter Beobachter с заголовком: «Von Papen und die jüdische Weltpresse» («Фон Папен и еврейская мировая пресса»). «Что они определили меня как принадлежащего к Избранному Народу, не слишком важно. Гораздо большей проблемой стало то, что Майлза Бутона – который сам был рьяным нацистом – они назвали “Салли Бутон-Кнопф”. Вся американская колония смеялась над этим», – писал Лохнер.