Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 24)
– Кстати, доктор Ганфштенгль, я полагаю, что у нас есть родственные связи.
Путци заметно изумился. Еврей говорил ему о родственных связях.
– Очень интересно! Что вы имеете в виду? – спросил он.
Собернгейм начал рассказывать, что один из его родственников женился на ком-то в семье Ганфштенглей, после чего они вдвоем отошли в угол, где продолжили разговор. Лохнер вспоминал, что все вокруг давились смехом, потому что «сказать нацисту, что у него в родственниках есть еврей – это было как обвинение в измене».
Вечер продолжался, первоначальное напряжение вроде бы спало. Ганфнштенгль даже поболтал некоторое время с бывшим министром обороны Вильгельмом Гренером, в свое время поддерживавшим запрет на деятельность штурмовиков.
– Только вы, неофициальные люди, можете устраивать такие обеды, – сказал генеральный консул США Мессерсмит Лохнеру. – Надо, чтобы их было больше. На нацистов это будет хорошо влиять.
В первые дни работы нового правительства Ганфштенгль много бывал на приемах у дипломатов и журналистов: одних он там очаровывал, в других вызывал отторжение. Мессерсмит вскоре назвал его «придворным шутом», но из тех, что «полагали, что, как подручные Гитлера, носящие его униформу, они имеют право делать что угодно». Поскольку генеральный консул все больше критиковал новый режим, Ганфштенгль выразил свое неудовольствие этим во время обеда в американском посольстве, полагая свои высказывания точным методом поставить оппонента на место.
– О, да, это знаменитый Мессерсмит, который знает все о происходящем и не любит тоже все, – заметил он.
На этом Путци не остановился. Он начал трогать ногу женщины, сидевшей рядом с ним за столом. Как отмечала позже Лилиан Моурер, «я знала, что он падок на женщин и постоянно тянет к ним свои руки». Большая часть гостей сделала вид, что не замечает поведения Путци, но Мессерсмит открыто и резко сделал ему замечание. Генеральный консул с явным удовлетворением отмечал потом, что после этого Путци вел себя «как примерный гость».
Позже Ганфштенгль попытался отомстить, распространяя слухи, что Мессерсмит был евреем. Ту же тактику он уже применял против Эдгара Моурера, когда корреспондент в первые месяцы работы нового правительства начал писать сообщения о нападениях на евреев: он утверждал, что Моурер – «тайный» еврей. Встречаясь с Джеймсом Гровером Макдональдом, прибывшим с визитом главой базировавшейся в Нью-Йорке Ассоциации внешней политики, Путци сказал:
– Конечно же, он еврей и его жена тоже, – а далее назвал и других репортеров, которые, по его словам, были евреями или работали на евреев.
Друг Моурера Никербокер впоследствии слышал, как несколько нацистских руководителей повторяют эту версию.
– Еврей ли Эдгар? Конечно! – ответил он. И затем добавил, напоминая о знаменитом генерале Первой мировой войны, участвовавшем вместе с Гитлером в Пивном путче. – Такой же еврей, как Людендорф!
Подобные стычки неудивительны, если представлять политическую напряженность, наступившую после прихода Гитлера к власти. По версии Путци, Гитлеру сначала Никербокер понравился – не столько репортажами, сколько отличным немецким языком, живой манерой общения и рыжими волосами. Все это потом перестало иметь значение, когда статьи Никербокера стали все сильнее раздражать нацистов. Никербокер в начале 1933 г. писал о всех значительных событиях, включая «величайшее факельное шествие в истории» 30 января, когда Гитлер стал канцлером. «Гитлер стоял у одного окна рейхсканцелярии, Гинденбург – у другого окна, – писал Никербокер. – С восьми вечера до полуночи мимо них прошло тридцать пять тысяч берлинских коричневорубашечников, от их факелов улицы стали похожи на огненные реки. И престарелого президента, и молодого канцлера подсвечивали прожекторы. Весь Берлин словно тянулся к ним и чествовал их, от музыки и возгласов многие суровые тевтоны прослезились».
Сперва представители нового режима обратились к американцам, чтобы их успокоить. «Нацисты не будут пытаться провести свои широко известные демагогические реформы» – так Ялмар Шахт, бывший президент Рейхсбанка, которому вскоре предстояло вернуться на этот пост, говорил за обедом Альфреду Клифорту, первому секретарю посольства. Сэкетт, срок работы которого в Берлине кончался в марте, поначалу верил, что члены правительства действительно разделили между собой обязанности и что нацисты занимаются только «чисто политическими и административными вопросами», а остальные контролируют экономику, финансы и прочие государственные задачи. Он полагал, что вице-канцлер Папен все еще играет значительную роль, равно как и лидер националистической партии Альфред Гугенберг, назначенный министром сельского хозяйства и экономики. Посол описывал его как «практически экономического диктатора».
Но последующие события стремительно развеяли все иллюзии о конкуренции и борьбе за власть. 27 февраля Маринус ван дер Люббе, двадцатичетырехлетний голландец, принадлежавший к молодым коммунистам, поджег Рейхстаг. Сразу возникли подозрения, что поджигатель был «марионеткой нацистов» и что его заслали именно для того, чтобы получить предлог для закручивания гаек. В дальнейшем многие историки сделали вывод, что голландец на самом деле действовал самостоятельно. Как бы то ни было, Гитлер использовал случившееся, чтобы начать гонения на коммунистов и других потенциальных заговорщиков, превращая Германию в абсолютную диктатуру.
Ориентируясь на спешно подготовленный Декрет о защите народа и государства, Гитлер запретил все оппозиционные издания и мероприятия, а также приказал арестовать тысячи коммунистов и социал-демократов, утверждая, что они замышляют новые акции. Отряды штурмовиков бесчинствовали, врывались в дома, вытаскивали оттуда людей, избивали и пытали их. На 5 марта были назначены новые выборы: все происходило так быстро, что оппозиционные партии даже не получили шанса устроить свои кампании.
28 февраля Гитлер убедил слабеющего президента фон Гинденбурга подписать декрет, временно отменявший параграфы Веймарской конституции, гарантирующие ключевые свободы. В тот день Фромм была на приеме в резиденции Сэкетта. Все взволнованно обсуждали, как далеко может зайти закручивание гаек. Именно тогда, по словам Фромм, Сэкетт признался, что попросил Вашингтон отозвать его домой. Как писала в своем дневнике еврейская корреспондентка, он был разочарован неудачными попытками Америки стабилизировать немецкую экономику и «крайне огорчен внутренней политикой Германии».
Несмотря на яростную борьбу с оппонентами, на выборах 5 марта нацисты набрали лишь 43,9 % голосов. Это сделало их сильнейшей партией в рейхстаге, но все же не сделало их единственной правящей партией. Им пришлось включить в правительство националистов Гугенберга, чтобы добиться необходимого большинства. Но Гитлер не собирался позволить чему бы то ни было замедлить себя. 23 марта он добился от рейхстага одобрения акта, согласно которому все основные функции законодательного органа переходили лично к нему. Будучи канцлером, он сам писал законы, которые впоследствии утверждал кабинет – в том числе, как прямо говорилось в акте, «даже в случае их отклонения от конституции». Теперь его власть ничто не ограничивало, как не ограничивало ни нападения на вероятных политических противников, ни на евреев. День 1 апреля стал официальным началом бойкота еврейского бизнеса, формальным основанием для которого стала клевета против Германии со стороны евреев, проживающих за границей. То, что произошло после этого, Никербокер назвал «трагедией». Он писал об этом так: «В стране началась масштабная охота, в следующие две недели все были заняты гонениями на евреев».
Дороти Томпсон, которая снова вернулась в Европу, но уже не жила в Берлине, прибыла в столицу Германии точно в ночь пожара в Рейхстаге. Она оставалась достаточно долго, чтобы увидеть часть последовавших погромов. Когда 1 апреля начался бойкот, она написала из Вены своему мужу Синклеру Льюису, который был уже в Нью-Йорке: «Все очень плохо, все как пишут в самых истерично-сенсационных газетах… штурмовики превратились в настоящие банды, они избивают людей на улицах… они забирают социалистов, коммунистов и евреев на так называемые Braune Etagen (коричневые этажи), где пытают их. Итальянский фашизм по сравнению с этим – детский сад». Её также приводила в отчаяние «невероятная – для меня – покорность» либералов; она признавала, что её тянет пойти по Берлину, повторяя Геттисбергскую речь. И она беспокоилась об оставшихся там друзьях, особенно о Моурере. «Эдгару постоянно угрожают, но он не собирается покидать Берлин – и не верит, что он в настоящей опасности».
Томпсон отослала еще одно письмо своей подруге в Лондоне, пианистке Харриет Коэн, которая была знакома с премьер-министром Британии Рамси Макдональдом. Она объяснила, что своими глазами видела многих жертв нацистов. Штурмовики «совершенно обезумели» и охотятся за все новыми жертвами, писала она. «Он избивают людей стальными прутами, выбивают им зубы рукоятками револьверов, ломают им руки… мочатся на них, ставят их на колени и заставляют целовать