Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 21)
Когда Папен уступил место канцлера генералу Курту фон Шлейхеру, бывшему ранее его министром обороны, то стал пропагандировать новый подход. В разговорах с восьмидесятилетним президентом фон Гинденбургом (которого Лохнер и остальные все чаще полагали впадающим в деменцию) он утверждал, что лучший способ контролировать Гитлера – это назначить его канцлером.
Шлейхер стремился к совершенно иной политике в отношении нацистов: он пытался внести раскол в их ряды, сманивая Грегора Штрассера, главу «социалистической» фракции в партии, в свое правительство, на пост вице-канцлера. Это у него не получилось, и в своей наивности канцлер здесь некоторым образом не уступал Папену. Заняв пост в начале декабря, он быстро убедил себя, что ему удалось добиться новой эпохи «
– Как видите, у меня все получилось, – объявил он. – Германия давно уже не была такой тихой, как сейчас. Даже коммунисты и нацисты ведут себя прилично. И чем дольше продолжается тишина, тем больше шансов у нынешнего правительства добиться мира внутри страны.
Позже Лохнер отмечал, что это было типичным примером поверхностности Шлейхера – принять обычное рождественское затишье за признак лучших времен. Слухи о новых разногласиях внутри нацистского движения в сочетании со снижением его поддержки на выборах 6 ноября способствовали поддержанию подобных иллюзий. Американский посол Сэкетт был больше озабочен тем, что оказавшиеся на третьем месте коммунисты увеличат количество своих мест в рейхстаге, поскольку крайние левые казались ему куда опаснее крайних правых. Он утверждал, что для борьбы с коммунистической угрозой «в данный момент очень важно иметь сильное централизованное правительство, более-менее милитаристское». Хотя Сэкетт предупреждал Вашингтон, что Гитлер явно вознамерился «править в одиночку» и что «они с Геббельсом» отлично умеют направлять события в соответствии со своими желаниям и целями», он все же несколько пренебрежительно относился к нацистскому лидеру, называя его «одним из величайших шоуменов со времен Ф. Т. Барнума».
Авраам Плоткин, американский еврейский профсоюзный деятель, прибывший в Берлин в ноябре, продолжал ходить на политические мероприятия в надежде разобраться, что же представляют собой нацисты. Он видел второе выступление Геббельса в начале января. Нацистский пропагандист поначалу не вызвал особого энтузиазма, но потом завел толпу, обвинив евреев в убийстве одного из молодых нацистов. Плоткин в тот день отметил в своем дневнике, что все это крайне похоже на ку-клукс-клан у него на родине. Как он писал, в середине 1920-х эта организация была на подъеме, оказывала влияние на власти нескольких штатов, но потом это движение резко ослабло политически. «Мне сообщали, что в Германии свалить гитлеровцев окажется куда сложнее, но меня беспокоит то, что любое движение, держащееся на таких интенсивных эмоциях, должно быстро набирать силу, иначе его фундамент из ненависти и переживаний просто рассыплется».
На следующий день Плоткин вернулся к той же теме. «Собрания нацистов проходят без огонька, словно они чувствуют, что проиграли». Но он добавил также предупреждение: «Единственное, что настораживает – количество политических по сути убийств». Три дня спустя он побывал на еще одном собрании нацистов, где Геббельс вновь говорил про «проклятых евреев» и привел толпу в такую ярость, что Плоткин в некоторый момент испугался, что ситуация «выйдет у него из-под контроля». Но по окончании выступления потрясенный американец увидел, что молодые нацистские бойцы в форме стоят, ожидая приказа, «словно школьники; и словно школьники, они накупили себе хот-догов, когда к ним подошел продавец». Написанное в дневнике наводит на мысль, что он не мог убедить себя в том, что вот эта молодежь, поедающая хот-доги, – опасные люди.
Хотя сообщений о насилии, которое творили такие молодые люди, становилось все больше, часть богатых немецких евреев тоже не слишком беспокоилась по поводу нацизма. Эдгар Моурер вспоминал, как в конце 1932 г. обедал в доме «одного банкира по имени Арнхольт». Моурер, вероятнее всего, неправильно написал имя хозяина дома: возможно, этим банкиром был Ганс Арнхольд, который был вынужден бежать из Германии после прихода Гитлера к власти (сейчас его вилла является собственностью Американской академии в Берлине). В любом случае все собравшиеся за столом, кроме Моурера, были евреями.
За кофе несколько из них похвастались, что давали деньги нацистам по просьбе некоторых неевреев вроде Ялмара Шахта и Фрица Тиссена. Хотя в трудном 1923 г. Шахт руководил валютными операциями и фактически сумел обуздать гиперинфляцию, а в дальнейшем был президентом Рейхсбанка до 1930 г., теперь он все более явно поддерживал нацистов, как и индустриалист Тиссен. Моурер не скрывал своего удивления, так что хозяин дома даже спросил его, о чем тот думает.
– Я просто не понимаю, как народ Израиля мог выживать столько тысячелетий, несмотря на явную самоубийственность поведения, – ответил американец.
– Ну, нельзя же принимать этого человека всерьез, – отозвался его собеседник.
– Я принимаю, к несчастью. И вам советую.
– Это просто болтовня, – сказал банкир, и остальные согласно кивнули.
Как заметил Моурер, они «считали меня неспособны постичь немецкую душу».
Шахт, когда-то плотно работавший с демократическим правительством Веймарской республики, не считал все «просто болтовней». Незадолго до рождества Моурер столкнулся с ним и вежливо поинтересовался о планах на каникулы.
– Я поеду в Мюнхен, поговорить с Адольфом Гитлером, – объявил тот.
– И вы, мой демократ! – воскликнул Моурер, наплевав на этикет.
– Ах, ничего вы не понимаете. Что за американская глупость, – парировал Шахт.
– Возможно. Ну, попробуйте сказать мне простейшими словами, чего вы ожидаете от Гитлера. Я попробую понять.
– В Германии не наступит мир, пока мы не приведем Гитлера к власти.
Три недели спустя Моурер снова встретил Шахта и спросил, как прошла его беседа с лидером нацистов.
– Прекрасно, – ответил немецкий банкир. – Он у меня в кармане.
Как писал в своих мемуарах Моурер, «с этого момента я ожидал беды».
Он был в этом не одинок. Белла Фромм, еврейка-репортер по социальным темам, 8 декабря оказалась бок о бок с Вигандом на одном званом обеде в Берлине. Корреспондент
– Когда национал-социалисты захватят власть? – спросила она его напрямую, используя старый журналистский прием: задавать вопрос так, словно она уже знала все расклады.
Виганд заметно удивился, но ответил лаконично:
– Уже очень скоро.
Что бы это могло означать?
– Гитлер собирается выйти из Версальского соглашения, – продолжал американский корреспондент, ссылаясь на свои прошлые встречи с Гитлером. – И хочет объединить всех немцев. Он не намерен возвращать колонии, если найдет способ обеспечить новое
22 декабря Фромм побывала на приеме, устроенном американским генеральным консулом Джорджем Мессерсмитом, который в последние два года жил в столице Германии и следил за действиями нацистского движения. Хотя посол Сэкетт все больше уверялся в том, что правительство Шлейхера успешно сдерживает нацистскую угрозу, Мессерсмит смотрел на ситуацию иначе.
– Немецкому правительству лучше бы начать действовать, и побыстрее, – сказал он на приеме. – Очень печально видеть, как много постов занято уже людьми из национал-социалистической партии. Тут скоро начнется фейерверк, если только я не ошибаюсь.
Последняя фраза в тот день в дневнике Фромм звучала так:
– Не думаю, что мой друг Мессерсмит ошибается.
Шесть дней спустя, 28 декабря, Фромм была на другом обеде «для своих», организованном канцлером фон Шлейхером и его женой, где присутствовало всего двенадцать гостей. Там Фромм получила возможность пересказать предсказание Виганда насчет нацистов именно тому человеку, от которого все зависело. Шлейхер только посмеялся.
– Все вы, журналисты, одинаковы, – сказал он. – Зарабатываете на профессиональном пессимизме.
Фромм указала, что подобного мнения придерживаются многие, не только она с Вигандом. И все знали, что Папен и другие «пытаются привести национал-социалистов к власти».
– Я их не пущу, – настаивал Шлейхер.
Фромм предупредила, намекая на стареющего президента фон Гинденбурга:
– Это пока пожилой джентльмен держится за вас.
Позже им двоим удалось коротко пообщаться в кабинете Шлейхера. Канцлер вновь заговорил о том, что хочет Грегора Штрассера к себе в правительство. Фромм это не вдохновило. Хотя Штрассер представлял левое крыло нацистской партии, он был таким же антисемитом, как и остальное руководство.
– А что насчет церкви и юдофобии в этой партии? – спросила она.