Эндрю Гросс – Одиночка (страница 49)

— Вы увидите, что Лео также весьма находчив и сообразителен, — Мендль постучал себя по лбу. — Но я опасаюсь, что немцы что-то затевают. Подобных повальных проверок не было уже несколько недель. И вот пожалуйста, именно сегодня… Вы заметили приезжего офицера-разведчика?

Блюм кивнул.

— Заметил. Особенно когда он уставился мне прямо в глаза. Я думал, что обделаюсь. Но после полуночи это уже будет не наша проблема. Мы действуем по плану. Встречаемся в девятнадцать тридцать.

— Ночная смена собирается у ворот под часовой башней, — сказал Мендль. — Там, где мы встретились вчера. Одна команда отправится на завод «ИГ Фарбен». Вторая — на железную дорогу в Биркенау. Кто-нибудь обязательно заболеет или умрет, но всегда есть желающие подзаработать лишнюю пайку. Немного денег помогут нам продвинуться в начало очереди.

— Сколько денег нам понадобится? — спросил Блюм.

Лео пожал плечами:

— Уверен, что по двадцать рейхсмарок за голову вполне хватит. Четыре-пять фунтов стерлингов — более чем достаточно.

— Я же вам говорил, парень очень шустрый, — похвалился профессор. — И к тому же знаменит: он чемпион лагеря по шахматам. Не переживайте, он не будет нам обузой.

— А, шахматист, — заметил Блюм. — Да, я про тебя слышал…

— А вы в лагере всего двое суток. Видишь, Лео, слава опережает тебя. Завтра, если все пойдет хорошо, ты вообще станешь тут легендой!

— Что бы ни произошло, — Блюм понизил голос и повернулся спиной к проходившим заключенным, — мы ждем атаку партизан, после чего ты от меня ни на шаг не отходишь. — Блюм проинструктировал Лео. — Моя задача любой ценой вывести профессора. И я буду ее выполнять. Если ты отстанешь или тебя ранят и ты не сможешь идти, мы тебе не поможем.

— Я понял, — кивнул Лео.

— К вам это тоже относится, — Блюм повернулся к профессору. — Если он падает, вы не будете его спасать. — Натан заглянул в глаза Мендлю. — Вы меня ясно поняли, профессор? Иначе мы его не берем.

— Это условие будет нелегко выполнить, — признался Альфред.

— Будем надеяться, что вам не придется выбирать.

— Вы должны согласиться, профессор, я и сам не пойду, если вы не согласитесь, — твердо сказал Лео.

— Ну хорошо, раз мы оба готовы на это, — неохотно согласился Мендль.

— Я готов, — подтвердил Лео.

— Вы оба должны поклясться, — потребовал Блюм.

— Даем слово.

Где-то заиграла музыка. Оркестр. Музыканты сидели за колючей проволокой, около лазарета, на другом конце двора. Их игра служила сигналом к сбору утренней смены. Это была сюита Генделя «Музыка для королевского фейерверка». Увертюра.

— Занавес поднимается, — Мендль с сарказмом посмотрел на товарищей. — В любом случае, нам лучше разойтись. Вы сегодня опять на санитарных работах?

— Полагаю, лучшего прикрытия мне не найти, — сказал смирившийся со своим положением Блюм.

— Итак, мы встречаемся у часовой башни? В девятнадцать тридцать, перед ночной сменой?

Блюм кивнул.

— Я принесу деньги. И да поможет нам Господь. В это время завтра, профессор, вы уже будете в Англии.

— В Англии, — с мечтательной улыбкой повторил Мендль, — или на том свете.

— Все-таки лучше в Англии, — пробормотал Лео.

— На этот раз я с ним согласен, — добавил Блюм. — Так что не привлекайте к себе внимания. Увидимся в семь тридцать.

Блюм незаметно помахал им рукой и исчез в толпе. Заключенные выстраивались перед бараками на завтрак, чтобы потом отправиться на смену. Блюм прикинул, что даже если на его работу уже назначили другого несчастного, тот будет только рад отдать ему часть бараков. Надо было держаться тихо и не попасться до назначенного времени.

Оркестр сменил тему. Он узнал ее, это был Бетховен. Знаменитая увертюра к опере «Фиделио». Лиза очень ее любила.

Блюм остановился и впервые разглядел музыкантов. Их было семеро: тромбон, французский рожок, виолончель, флейта-пикколо, флейта, бас-барабан и кларнет. Содержание оперы было ему хорошо знакомо. В последнем акте главный герой Флорестан должен умереть из-за того, что стал свидетелем преступлений Пизарро. Но он остался жив, как и та музыка, что исподволь помогала заключенным продолжать жить, не терять надежду и сохранять силу воли.

— Да здравствует новый день, час справедливости пробил… — слова зазвучали в голове Блюма, — Приди на помощь к несчастным…

Бетховен, гордость всех немцев. Но кто бы ни выбрал это произведение, оно звучало как пощечина тем силам, которые правили здесь бал.

Блюм подошел поближе. Оркестранты сидели на небольшом возвышении. Охраны рядом не было. Он присмотрелся к девушке, игравшей на кларнете. Худая, с наголо обритой головой, она играла словно призрак, с решимостью и страстью, не поднимая взгляда от земли. И очень выделялась своей игрой на фоне остальных музыкантов.

Как будто бы в ней еще сохранилась искра надежды, которая находила выход в музыке. Даже в самом безнадежном месте на земле.

Мелодия, такая волнующая и знакомая, манила его, и он с нежностью вспомнил, какая это радость — наслаждаться прекрасным исполнением. Никто не остановил его. Все были слишком поглощены едой. Натан подошел и встал в нескольких метрах от музыкантов. Не отрываясь, глядел он на девушку. Ее пальцы бегали по клапанам. Она играла так чисто. И это чувство… Эта незабываемая красота, и…

Внезапно внутри у него все оборвалось.

Девушка подняла голову, бледная, обритая, словно в трансе, и уставилась на Блюма.

Она выронила инструмент.

Медленно поднялась, рот полуоткрыт. Лицо оживилось. Их взгляды встретились.

— Ямочки! — прошептал Блюм, не отрываясь от лица, которое он тысячи раз воскрешал в голове.

Ее глаза наполнились слезами.

— Натан, — произнесла она в ответ.

Он не мог сдвинуться с места. Сердце замерло. Радость, неописуемая радость наполнила его душу, пустовавшую последние три года.

Перед ним была его сестра.

Глава 50

В первые секунды Блюм был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова. Мысль о том, что все это окажется неправдой и растает, как сон, повергла его в ужас.

Но это была явь. Она стояла перед ним, до нее было не более десяти метров. Она звала его по имени. И переживания, которые он глушил в себе все эти годы, заставлявшие его мучиться от чувства вины и горя, нахлынули на него. Он будто бы очутился в бассейне с ледяной водой.

Наконец его отпустило.

— Лиза!

Они бросились на разделявшую их колючую проволоку, сцепили пальцы, задыхаясь, соприкасаясь, не веря в реальность происходящего. Их накрыло волной невыразимой радости.

— Натан? — она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Мне это не снится?

— Нет, не снится, — ответил он. Через дыру в ограждении он сжимал ее ладони, гладил лицо. — Не больше, чем мне.

Только когда он коснулся ее руки, он осознал, что все это происходит на самом деле.

— Лиза, ты жива! — он смотрел в ее удивленно распахнутые глаза и впитывал в себя это невероятное зрелище. На ней было надето изношенное бесформенное платье, все в дырах. Волос не было. Лицо покрыто язвами. Но он никогда не видел ничего более прекрасного. Он пытался сдержать душившие его слезы. — Мне сказали, что ты погибла. Что вас всех убили. — Он схватил ее за руку, сжал ее и не сдержался — слезы радости ручьями полились по щекам.

— Натан, что ты здесь делаешь? Ты же уехал! Нам сказали, что ты в Америке. В безопасности. Как ты мог тут оказаться?

— Лиза, я… — Ему хотелось все ей рассказать. Я вернулся. Я на задании. У меня есть план побега. Сегодня ночью. Но он не мог. Не здесь. Вокруг были охранники. Он посмотрел в сторону лазарета. Там сновали люди — заключенные и охрана. Кто-нибудь мог их подслушать. Внезапно, вопреки здравому смыслу, его осенило: если его сестра здесь, то, может быть, они все спаслись? Что если ему сказали неправду? — Лиза, а есть вероятность, что мама и папа тоже…

— Нет, Натан, — она покачала головой. — Они погибли. Их схватили во время карательной операции, в отместку за смерть немецкого офицера. Их поставили к стенке и расстреляли. Прямо на улице, около нашего дома.

— Да, именно так мне и сказали. Но я слышал, что ты была с ними.

— Мне удалось избежать смерти благодаря тому, что я в это время давала урок дочери пана Опенского. Когда я вернулась, мне даже не дали подойти к дому, чтобы посмотреть на них. Месяц я жила по друзьям, а потом все гетто эвакуировали, и я оказалась здесь.

Он снова пытался сдержать слезы. Его родители были мирными и тихими людьми. Они любили музыку, балет. В них не было ненависти даже по отношению к их мучителям. Значит, то, что он слышал, было правдой. Их тела просто бросили на улице, как трупы бездомных собак. С ними обошлись даже хуже, чем с преступниками.

— Извини, Натан. Я никак не могла тебе сообщить.

— Лиза, я думал, что ты погибла, — глаза Блюма сияли. — Я жил в кошмаре все это время.

— А я считала, что ты в безопасности. В Америке. А ты здесь! — Ее голос прозвучал сердито, осуждающе. — Ты же спасся! Папа так этого хотел. Как ты мог оказаться тут, Натан? Как?