Эмма Нойес – Душа тьмы (страница 3)
У Мейсона – трапеция. У Софи и Чарли – все, что они могли продемонстрировать в качестве «Необыкновенного Дуэта»: идентичных близнецов с одинаково впечатляющими навыками. На сцене различия между Чарли и ее сестрой полностью стирались. Исчезали тихая близняшка и шумная близняшка, бойкая и застенчивая, экстраверт и интроверт. Улетучивалось все, что обычно отличало близнецов. В цирковой обстановке они действовали вместе как одно целое.
И это неплохо у них получалось. Вообще-то даже превосходно. Всех троих еще в младшей школе пригласили в детскую труппу, гастролирующую по всему Мичигану. Это отнимало у них все свободное время, и одноклассники этого не понимали. Детей из семьи Хадсон считали странными, потому что они выступали в цирке вместо того, чтобы заниматься футболом, баскетболом или хотя бы гимнастикой. Для их сверстников в цирке были клоуны, дрессированные обезьяны и бородатые женщины, а не смелые, спортивные дети.
В младших классах нашлась одна девочка, которая не удивлялась выбору Чарли и Софи. И любила смотреть их представления, даже просила их показывать какие-нибудь трюки на переменах. Ее звали Луиза, но ей больше нравилось короткое имя Лу. Она быстро стала лучшей подругой близнецов.
Мейсон бросил труппу первым. Когда ему исполнилось одиннадцать, он решил, что цирк – это больше «не круто». И лучше он займется более традиционным видом спорта вроде бейсбола или футбола. Хотя опыта ни в одном из этих видов спорта он не имел, команды наперебой зазывали его к себе. В цирковой обстановке он вырос на удивление сильным мальчиком. Выяснилось, что наилучшее применение его навыки находят в бейсболе, где у него хорошо получалось подавать мяч. Он вошел в местную сборную, и этим закончилась его цирковая карьера.
А Чарли и Софи остались в цирке. К десяти годам их положение в труппе упрочилось. Их считали чудо-близнецами – этих бесстрашных девчушек, которые синхронно делали сальто, бросались вниз головой с огромной высоты, сплетались одна с другой самым немыслимым образом, и все это на радость зрителям. Они даже придумали магический номер, ассистируя себе в карточных фокусах и распиливая друг друга пополам. Их было не остановить.
По крайней мере, Чарли так считала.
Как умерла ее сестра, она не помнила. Помнила, как Софи заболела. Как у нее начался жар, поначалу не вызывающий беспокойства, но никак не проходивший. Помнила, как мама вдруг разбудила ее среди ночи и сказала, что им надо немедленно ехать, ей и Мейсону: «Надевайте куртки и садитесь в машину». Помнила блеклую белизну в приемной «Скорой помощи», голоса врачей – сначала, когда они только приехали, суматошные, а потом приглушенные и неуверенные. Ей объяснили: все произошло, пока она находилась там. Пульсирующие линии прибора стали ровными. Но больше она ничего не могла вспомнить. Более того, не хотела.
Вместе с сестрой умерла и любовь Чарли к цирку.
После смерти Софи она проплакала весь день. День невыносимой боли, когда у нее будто выдирали внутренности, расшвыривали по комнате, топтали, давили, с силой запихивали обратно, только чтобы вырвать вновь, и так раз за разом. День судорожных всхлипов, ощущения, что теперь ей всегда будет не хватать воздуха. Тот день казался нескончаемым. Он все тянулся и тянулся, замкнутый круг, внутри которого была она, с горящими от слез глазами и переполняющей тело болью.
На следующее утро она проснулась с мыслью: хватит. Так жить она не могла. Она не хотела сломаться под натиском боли. И потому стала, как сама это назвала, виртуозом отвлекающих маневров.
Отвлекаться можно было чем угодно. Смотреть по вечерам кино в компании Лу, выводить себя на пробежку по Силвер-Шорс, учиться готовить, читать про Гражданскую войну в школьном учебнике истории, – в самом деле это могло быть что угодно. То, что завладевало ее вниманием. Заставляло хотя бы на короткое время забыть об отсутствии сестры-близнеца.
Она пыталась вернуться в цирк. Но когда наконец решилась прийти в гимнастический зал, оказалось, что теперь все идет не так. Все ее номера были разработаны для двоих. А она участвовала в них в качестве опорного или верхнего партнера, была половинкой целого. Самой себе она казалась ослабевшей, неспособной подтянуться на трапеции или хотя бы удержаться в стойке на руках. Ей удавалось лишь то, на что хватало сил и энергии, – магия фокусов.
Эта магия и спасала ее. Вытаскивала из беспросветного горя, вела в плотном сером тумане, который окутывал ее и дома, и в школе, везде, куда бы она ни шла. По ночам, когда не спалось, она читала форумы, посвященные ловкости рук, или смотрела видео с пошаговыми инструкциями иллюзионистов, обучающих своим самым сложным фокусам. Она купила новую колоду карт. Упражнялась с ними до кровавых мозолей. Для Чарли суть магии была уже не в тайне и ощущении чуда. Она стала инструментом, которым надо овладеть в совершенстве. Мечом, который надо наточить. Тем, что поглощало ее внимание и выдергивало из трясины физических страданий.
Полностью надежным ее метод не был. Горе все равно находило способы прорваться на поверхность, часто в те долгие минуты, когда она, спохватившись, вдруг обнаруживала, что отключилась и словно ходит по кругу, подвергаясь пытке давними воспоминаниями, и лишь спустя некоторое время ей удавалось направить мысли по другому руслу. У нее бывали приступы рыданий, но редко, и со смертью сестры они никогда не были связаны. Она смотрела документальный фильм о миграциях пингвинов и плакала. Видела, как белка, бросив бельчонка, взлетает вверх по дереву, и по щекам у нее текли слезы. Читала книгу, где герои, преодолев все испытания и невзгоды, живут долго и счастливо, и не могла сдержать слез. Казалось, рыдания приходили неизвестно откуда, ударяя в нее, как бьет об стену кузовом грузовик, который занесло в туннеле. Слезы обрушивались на нее мощно и стремительно, ошеломляли ее ощущением печали, а потом уходили, оставляя опустошенной. Они возникали так необъяснимо, что Чарли было легко воспринимать их отдельно от своего горя. Думать о них, как о случайных вспышках печали.
Особенно сильной и собранной она ощущала себя в то время, когда упражнялась в магии фокусов. Цирковые классы она бросила. Перестала показывать номера перед залом, полным зрителей. Тренировалась в безопасной обстановке своей комнаты и демонстрировала фокусы родным или Лу только тогда, когда совершенствовать в них было больше нечего. Вызывать восхищение она теперь не стремилась. Ее целью был лишь обман, тот момент идеального надувательства, когда все, что зритель считал правдой, вдруг переворачивалось с ног на голову.
Мир обманул ее, отнял единственного человека, которому полагалось находиться рядом с ней всю жизнь, и она стремилась отплатить ему.
В то утро она смотрела на повторе, как фокусники ловят пули, и брала на заметку каждую мелочь.
Иллюзионистов, показывавших такой фокус, как ловля пуль, можно было пересчитать по пальцам, – из-за того, что они сильно рисковали погибнуть при его исполнении. Во время представления в фокусника стреляли в упор, а он ловил пулю ртом. Впервые этот фокус исполнил иллюзионист, который называл себя Чун Линсу – американец с шотландскими корнями, выдававший себя за китайца. Во время этого номера он и погиб, был застрелен прямо на сцене. Фокус считался настолько опасным, что его не осмелился повторить даже Гарри Гудини.
Одним из его удачливых исполнителей – и единственной женщиной, отважившейся на это, – была Дороти Дитрих. В последние несколько лет Чарли была одержима Дитрих. Изучала все сайты с информацией о ней, какие только могла найти, смотрела документалки на ютубе, рылась в книгах в местной библиотеке. Но этого было мало. Видеозаписей, в которых Дитрих ловила бы пулю ртом, не сохранилось, только фотографии.
Наиболее подробные видео, которые Чарли удалось найти, запечатлели этот трюк в исполнении дуэта фокусников Пенна и Теллера. Во время представления они просили кого-нибудь из зрителей выбрать пули и пометить своими инициалами. Потом направляли красные точки ружейных прицелов прямо в рот друг другу. На каждом этапе предлагали зрителям убедиться, что их оружие заряжено настоящими пулями, что оно снято с предохранителя, что все происходит честно. И наконец, они стреляли, и листы стекла, поставленные между ними, разбивались, доказывая, что пули прошли их насквозь. Оба фокусника оставались невредимы. Они открывали рты, и каждый показывал зажатую в зубах пулю, словно схваченную на лету.
Пенн и Теллер не объясняли, как делается этот фокус. Всем, кто хотел докопаться до истины, оставалось лишь строить догадки.
На этом фокусе Чарли помешалась. Словно одержимая, она стремилась очистить его от лишних наслоений и найти ту ложь, с помощью которой ему придали вид правды. Одно видео с этим трюком она посмотрела не меньше двухсот раз.
Как раз когда Чарли заканчивала в пятый раз за это утро пересматривать его, в дверь библиотеки постучали. Подняв голову, она увидела, что в комнату заглядывает мама, прижимая к боку бельевую корзину.