Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 47)

Я тихонько стучу в дверь Ташиной палаты, не зная, что меня ждет. И медленно вхожу. Ангус сидит на стуле у Ташиной кровати. Ее светлые волосы разметались по подушке, глаза закрыты. Она словно падший ангел. Я успокаиваю себя, готовясь к неизвестности, предчувствуя горе.

Таша открывает глаза и, увидев меня, громко рыдает. Ангус видит, как я застыла у двери и по моему лицу катятся слезы. Он грустно улыбается и одними губами произносит:

– Привет!

Я подхожу к кровати, крепко его обнимаю и сажусь, сжимая руку подруги. Я смотрю на Ангуса в поисках разгадки, глажу Ташу по щеке, убираю со лба спутанные волосы.

– Мы потеряли одного близнеца, – начинает Ангус прерывающимся голосом. – Но другой…

Он умолкает, превозмогая боль.

Я смотрю на Ташу и тянусь к ней всем сердцем, которое разрывается от боли. Она вытирает нос и громко сморкается.

– Другой жив.

Она учащенно дышит между словами.

– Врачи считают, что лучше всего не вмешиваться и ничего не делать. Пусть мертвый ребенок остается внутри. К рождению другого он исчезнет.

Она плачет от боли. Боли матери, не сумевшей защитить своего ребенка.

Печальнее этого я ничего не слышала: знать, что внутри тебя мертвый ребенок, а ты ничего не можешь сделать. Хотя это случилось на ранней стадии беременности, для родителей разницы никакой. В нашем воображении ребенок сформировался, детская уже ждет, имя выбрано, все мысли о том, кем он станет в будущем.

– Мне очень жаль, – плачу я. – Такое горе.

Таша сжимает мою руку. В ее глазах невыносимая боль. Несмотря на хорошую новость о выжившем близнеце, ей нужно время, чтобы смириться с потерей. И не только ей – им обоим.

– Спасибо, что пришла…

Она замолкает, не в силах продолжать. А говорить ничего и не нужно, я могу только побыть с ней рядом. В Грецию я завтра не лечу.

В тот же день, позже, я иду по длинным коридорам, выйдя на несколько часов из больницы, и слышу через закрытые двери приглушенные крики новорожденных. Мимо потоком идут родные с воздушными шарами и подарками, не подозревая о молчаливой утрате, прячущейся в одной из палат, далекой от праздников.

На улице, пока жду такси, я держу Ангуса за руку, обещая вернуться через пару часов, и спрашиваю, нужно ли чего купить. Мы прощаемся, обменявшись грустными улыбками, – слова излишни.

Я вдыхаю густой воздух, держа руку на животе. Влажный, липкий лондонский воздух так отличается от сухой жары в Метони, такого климата на земле поискать.

Метони. Я разрываюсь на части. Сейчас я не могу уехать от Таши. Я нужна ей как никогда. Посылаю Тео сообщение и обещаю позвонить, когда вернусь домой. Расскажу, что планы поменялись и завтра я не приеду. Вообще не знаю, приеду ли. Ташино горе глубоко врезается мне в память, я переживаю из-за своей беременности и Ташиного оставшегося в живых ребенка.

Я стараюсь не погрязнуть в горе и сантиментах. Пусть ребенок не знает страданий. Избегаю мыслей о том, чего больше нет, сосредоточившись на хорошем, оно перевесит и поведет нас к будущему. Но что-то меня останавливает, и я не знаю, что делать.

В мамином доме холодно, несмотря на изнуряющую жару на улице. Я прохожу по комнатам, дом кажется пустым и безжизненным.

Отпираю мамину студию в саду. Запах скипидара навевает воспоминания. Кисти, засохшие в краске, прилипшей ко дну банок из-под варенья, тряпки с комками осыпающейся масляной краски. Открыв ящики, нахожу груды набросков углем, акварельных макетов и карандашных рисунков. Все большие, целые части были отправлены Арабель. Это просто каракули и этюды.

Я их перебираю – надо же чем-то заняться, – не переставая думать о Таше, горюющей в родильном отделении, где постоянное напоминание о том, что она потеряла, эхом отдается в коридорах. Хотя у нее есть выживший ребенок, невозможно думать о беременности, не вспоминая об утрате. Радость, которую мы так долго ждали, омрачена смертью, а ведь речь должна была идти исключительно о жизни. Бывает ли когда-либо одна без другой?

Поднимая стопки альбомов для рисования и возвращая рисунки в ящик, вижу, как из-под другого листа бумаги выглядывает очертание красновато-коричневого креста. Я тяну его за уголок: крест на башне с куполообразной крышей. Уровни башни замысловато изображены, как нижняя юбка платья.

Оттенки осенних коричневых цветов превращают карандашный рисунок в масляную пастель. Внизу страницы подпись маминой рукой: «Маленькая русская церковь близ Метони: день с Тобой».

Это должно быть о Григоре. «Ты». Я качаю головой, во мне борются противоречивые чувства: печаль, вина и гнев. Хочется разорвать рисунок в клочья. Почему ты не сказала мне, мама?

Возвращаюсь воспоминаниями к тому, за чем ездила в Метони: картине, которая занимала мысли, берегу, где они впервые встретились, запечатленному на полотне. Масса оттенков синего и желтого, море и песок, одинокая, идущая вдоль берега фигура – теперь, когда я видела оригинал, мужчина – это безошибочно Григор.

Маме удалось уловить сущность греческого света, волшебного и неземного. Их любовь воплощена в красках, бурлит в море, проносится по небу в каждом взмахе кисти. Они встретились между мазками. Решаю выслать Григору офорт с русской церковью. Ташина трагедия изменила мои планы, и я не знаю, когда смогу отдать картину лично.

Я жду, когда принесут заказанный ужин, и звоню Тео по видеосвязи. Очень хочется остренького, и я жду карри. Когда я вижу лицо Тео, чувствую прилив любви, который сменяется страхом разбить ему сердце. Он сидит на диване у дома во дворике, а я сижу на диване в маминой уютной гостиной, почти ощущая через экран жар вечера в Метони.

– Софи mou, как дела?

– Устала до чертиков. Весь день с Ташей в больнице.

– Что случилось?

– Она потеряла одного близнеца. С другим ребенком все в порядке, и ему ничего не угрожает.

– Жаль, что мы не вместе. Ты, наверное, разволновалась за подругу и вновь пережила горе. Завтра я тебя обниму, agápí mou.

Я не привыкла к его заботе и сочувствию, признанию боли, в которой я сама себе боялась признаться, не говоря уж о Таше. Ей и своего горя хватает. Я улыбаюсь с грустью и облегчением от того, что он сказал все правильно, кроме того, что мы увидимся завтра.

– Да, словно возвращаешься в прошлое. Чувствуешь, что тело тебя подвело. И потом всегда боишься, что это повторится. Бедный Ангус. О мужчинах при этом забывают. Он, наверное, потерял всякую надежду.

– Ты должна быть сильной, Софи. Мы пройдем и через это. Как и твоя подруга, и ее муж.

– Да, только…

Я набираю побольше воздуха.

– Завтра я не приеду.

Он хмурится с экрана. Мне хочется потрогать его кожу, разгладить морщинки, которые вызвало мое сообщение.

– Но почему вдруг такие перемены? Ты же говоришь, что с ней все в порядке и ребенок жив.

– Остаюсь ради Таши. Она очень расстроена, я не могу ее бросить в таком состоянии. Она мне как сестра.

– Но если все будет хорошо, то когда прилетишь?

Я вздыхаю – этого вопроса я и боялась. Когда я вернусь? Пока не знаю.

– Точно не могу сказать. Через несколько недель, месяц. Извини, Тео. Я понимаю, ты не этого ждешь. Все будет зависеть от состояния Таши.

– А ты не можешь прилететь ненадолго?

Он качает головой, отодвигаясь от экрана.

– Невозможно. Летом у меня самая запарка. Я рыбачу, пока светло.

Он опускает глаза, и я вижу на его лице печаль.

– Ты уже не хочешь сюда переезжать?

– Тео, я просто не знаю…

Я плачу. Вряд ли это подходящая сцена для разговора, когда нас разделяет пол-Европы.

– У нас с тобой нет братьев и сестер, но Таша мне как родная. Я знаю ее всю жизнь, как ты Кристофа. Мне нелегко.

– Когда хочешь, то легко, Софи. Ты решила приехать, но все еще не знаешь, переезжать или нет, а теперь отказываешься от обещания.

– Дай мне время, Тео, пожалуйста.

Он пожимает плечами и молчит. Он от меня отдаляется, я раню его так же, как другие женщины в его жизни.

– Тео, я тебя люблю. Но дай мне время уладить дела, прежде чем покинуть Англию. Пожалуйста.

– Софи, я тебя тоже люблю, ты знаешь. Дай мне знать, когда решишь, переезжать или нет.

В его голосе звучит горечь.

– Пожалуйста, не говори так, Тео.

– Мне нужно идти. Приятного аппетита.

Он отключается, прежде чем я успеваю толком попрощаться, и мне остается только всхлипывать одной в мамином доме, где вокруг кружат призраки горя и утраченной любви. В душе я понимаю, что сделала ошибку, поселив в нем сомнение, что могу не вернуться в Метони.

Но если бы я уехала, то не помогла бы Таше. Да, я помогаю пережить горе подруге и разбиваю сердце Тео. И не знаю, как свести концы с концами.