Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 46)
Я прокручиваю в голове разные версии, что скажет Тео, но еще двадцать четыре часа – и я узнаю точно, что он думает. Таша держит меня за руку, считывая мою боязнь, как умеет только она. Лежа на спине, я вспоминаю все, что случилось, когда я отправилась на первоапрельские приключения в Метони.
Дверь открывается, прерывая поток мыслей, и входит медсестра.
– Софи Кинлок?
– Да, здравствуйте, – нервно отвечаю я.
Разве не ясно, что именно я пришла на прием, ведь я уже полуголая и с задранными ногами.
Начинается сканирование, я пытаюсь расслабиться, но как только тебе говорят это – реакция машинально прямо противоположная. На экране появляется размытая извивающаяся черно-белая форма. Формы и тени, но где-то там начинает расти самый важный маленький человечек.
Таша инстинктивно сжимает мою руку, зная, что в ожидании новостей меня сковывает страх.
– Здесь все нормально, – начинает медсестра, показывая на экран, делая снимки и измерения. – Уже видны сердце, ручки и головка.
Я не смогла бы разглядеть части тела, как ни старалась, даже если бы на глаза не наворачивались слезы. Маленькая пульсирующая точка становится центром экрана, и комнату наполняет звук жизни. Мы с Ташей переглядываемся и шумно всхлипываем.
– Поздравляю! – улыбается медсестра.
– Папочка ее ребенка – красавец-рыбак из Греции, и завтра она летит сообщить ему чудесную новость.
Я потрясенно смотрю на нее, чтобы она прекратила болтовню, но она настаивает и начинает рассказывать всю историю с самого начала.
Медсестра завороженно слушает, держит в руке сканер, потом, к счастью, убрав его с моего живота, и, широко раскрыв глаза, слушает Ташину версию. Таша завершает историю показом украдкой сделанных скриншотов, когда я познакомила их с Тео через видеозвонки. Они смотрят на Тео, ахая и охая.
– Как закончите, – вмешиваюсь я, когда медсестра начинает задавать вопросы о Тео, – мне бы хотелось надеть трусы.
Она быстро возвращается к работе, извиняясь и вручая мне сканы.
– Ваш срок – 26 декабря. И как бы то ни было… – Она замолкает. – Мать вами бы гордилась.
Вооружившись драгоценной распечаткой, я иду к офису Арабель недалеко от Ноттинг-Хилла. Она несколько раз присылала сообщения с вопросами о маминой картине, почти меня преследуя. Но у меня были более насущные дела, и мне удавалось ее избегать. Теперь пришло время избавить ее от страданий и рассказать, как я нашла картину, без сомнения, вызывая фунтовые банкноты в ее глазах. Однако она будет разочарована: картина принадлежит Григору. Мама ее подарила, и она останется у него.
Свежий воздух избавляет меня от больничного запаха. Мне рожать на пару недель раньше Таши, так что у нас действительно будут дети, похожие на братьев и сестер, как у лучших друзей, мой ребенок – как третий близнец, и я очень довольна.
Послеполуденное движение транспорта в Лондоне похоже на волну: то приливы, то отливы. За исключением того, что серый и грязный воздух отличается от ярких красок Метони. Я уже волнуюсь, думая о том, что завтра в это же время буду там. В объятиях Тео. Он обнимет меня, а, сам того не зная, будет держать двоих. Я инстинктивно баюкаю небольшой живот. Мы справимся, малыш, все будет хорошо.
Я прекращаю воображать, что ответит Тео, вместе с разными сценариями, какой будет дальнейшая жизнь. Главное – в конце года у меня родится ребенок, как бы ни сложились обстоятельства, и Тифф придется взять бразды правления в свои руки либо на время моего отпуска, либо навсегда, из-за моего переезда в другую страну.
Я нажимаю кнопку интеркома, и меня приветствует помощница Арабель. Когда дверь закрывается, уличный шум мгновенно замолкает. В комнате ожидания глаза автоматически находят мамину картину «Она уезжает из дома». Картина словно получает вторую жизнь, добавочную остроту, ведь я могу снова уехать.
– Милая, выглядите ужасно. Вы больны?
Арабель целует меня в обе щеки и предлагает сесть.
– Хотите бренди, шампанского?
– Нет, у меня все хорошо, просто устала.
Она разглядывает меня, приподняв накрашенную бровь, и садится за стол.
– Ну, Софи, я горю нетерпением все узнать, а вы скрываете от меня новости. Расскажите об этой таинственной картине.
Я выжидаю минутку, зная о потоке вопросов и убеждений, готовых сорваться у нее с языка. Улыбнувшись с чувством выполненного долга, я подтверждаю ее надежды.
– Да, я ее нашла, но скажу сразу: она останется там, где находится сейчас, и никогда не будет выставлена на продажу.
Арабель раздраженно стучит ручкой по столу, раскачиваясь в кожаном кресле.
– Я не удивляюсь, однако
Я рассказываю о поисках картины, о тупиках, фальшивых надеждах и неожиданном открытии местонахождения картины. Арабель мимоходом спрашивает, с кем сотрудничает Тони Джовинацци и не интересуется ли он другими мамиными картинами, чтобы извлечь хоть какую-то пользу из неудовлетворительного результата.
Хотя Арабель во время рассказа сдерживала эмоции, я видела, что она увлечена подробностями и старается придерживаться фактов. У меня не получилось скрыть некоторые моменты поездки, мало связанные с картиной.
Я показываю ей фотографию «Метони V» на телефоне, и она заливается слезами – такого я не видела никогда, – она, похоже, сама этого не ожидала.
– О…
Я теряюсь из-за неожиданного вопроса.
– Я думаю об этом давно и серьезно. На самом деле, я ни о чем другом не мечтаю, и переезд вполне возможен, если кое-что уладить.
Я не говорю о том, что решение о переезде целиком зависит от реакции Тео на сообщение о беременности. Арабель тяжело, с шумом, выдыхает сквозь алые губы.
– Послушайте, но это же безумие.
Я немного говорю по-французски, и странное слово мелькает у меня в голове со школьных времен, но понятия не имею ни о том, что она сказала, ни о том, почему заговорила со мной на родном языке.
– Извините, Арабель, я поняла кое-что про «бросить жизнь», но это все, – нервно смеюсь я.
– Это, Софи, предисловие к тому, как вы будете себя чувствовать в чужой стране. Вы же не знаете языка. Я тревожусь о том, как вы будете вдали от привычного и знакомого. Я говорю это, потому что знаю вас с младенчества, и мамы нет, чтобы это сказать.
Во мне растет волна раздражения от дерзкой выходки с французским языком, и я стараюсь не обращать внимания на болевые точки, которые она затронула.
– Я чуть-чуть говорю по-гречески, но я научусь. И, кстати, мама поощрила бы выбор в пользу любви. Что сейчас даже более значимо, потому что она этого сделать не могла. Впервые после маминой смерти я с радостью думаю о будущем. Когда я ее потеряла, то думала, что никогда не полюблю. И я делаю это не ради мужчины, а исключительно для себя, ведь я это заслужила.
Я машинально глажу живот, словно счастливый талисман.
– А не получится, так, по крайней мере, попытаюсь и жалеть не буду. Многим ли такое выпадает? Вряд ли. И скажу, чтобы вы поняли:
Арабель гортанно смеется и качает головой.
– Ну, по крайней мере, мы говорим на одном языке. В таком случае я желаю вам счастья, Софи. Я столько должна вашей матери и просто чувствую себя обязанной вас порасспрашивать. Но вижу в ваших глазах огонь – совсем как у Линдси. Удачи вам! Кажется, кто-то вас направляет, а кто мы такие, чтобы устоять?
– Спасибо, Арабель.
Я встаю и обнимаю ее настолько тепло, насколько позволяют ее обычно холодные манеры. Она целует меня в обе щеки, обнимает за плечи.
– И конечно, если этот Григор когда-нибудь решит продать картину, вы мне позвоните? Кое-кто предложил мне банковский чек, на этот раз с семизначной цифрой. Слухами земля полнится, что картину могут найти. Так что, может, вы донесете до него эту мысль. Возможно, мы сумеем объединить все пять картин в великолепную выставку? Но дайте мне знать, примет ли он предложение. Очень важно, чтобы человек понял стоимость картины и принял решение.
Я не могу сдержать улыбки: когда дело касается работы, она навостряет уши, как терьер, не позволяя эмоциям брать верх.
– Такого не будет никогда. Возможна выставка, но не продажа. Картина принадлежит ему.
Я возвращаюсь к маминому дому… родному дому… моему… Не знаю, как его теперь назвать. Еще один пункт вычеркнут из моего списка подготовки к завтрашней поездке. Обрету ли я уверенность в путешествии в будущее, теперь зависит от Тео. Примет ли он отцовство.
У меня вибрирует телефон. На экране имя Ангуса.
– Ну, здравствуй, будущий папа…
– Соф, приезжай в больницу. Таше плохо.
Глава 33
Я вызываю такси, и пока еду, у меня бешено колотится сердце. Чувствую себя отвратительно, и меня преследует мысль: а если бы я уже переехала в Грецию, расстояние, которое я считала коротким перелетом на самолете, в такой день, как сегодня, растянулось бы, как бесконечная пропасть. Нерасторопность публики в больнице меня бесит. Медлительные посетители громко цокают, когда я пробегаю мимо.