Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 39)

Он ведет меня в гостиную. Я едва передвигаюсь, ноги будто ватные.

На стене пейзаж с оливковой рощей, похожий на картину в коллекции Тони Джовинацци в Каламате, только поменьше размером, и среди зелени стоит фигура, тянущаяся к дереву. Я почти чувствую, как ветер колышет листву, слышу шелест… это ее картина, я точно знаю. И поворачиваюсь к Тео.

– Это мамина работа, могу поклясться.

Я в растерянности. Может, мама рисовала под другим именем: М. Е. Но почему?

– Это портрет отца, работы того же художника.

Он вручает мне рамочку двадцать на двадцать сантиметров.

С картины на меня пристально смотрят те же зеленые, как и у Тео, глаза человека, таращившегося на меня в деревне. Я чувствую слабость, в глазах туман…

– Пойдем, – говорит Тео и ведет меня по темному коридору, в руках я держу портрет. – Это отцовский кабинет, и есть еще один, здесь.

Я растеряна, в голове туман, во рту пересохло.

Тео открывает дверь кабинета, и мой затуманенный взгляд натыкается на взрыв цвета. У меня холодеет кровь, я впитываю стальную голубизну, сливающуюся с лазурью, игру красок, нежно танцующую на гребнях волн, бурлящую молочную пену, когда вода встречается с мерцающей охрой берега, золотой песок, пробитый ржаво-бурой скалой.

А вот и он.

На настоящей картине, в отличие от фотокопии, фигура – не просто силуэт, а столкновение темных контрастных оттенков, таких типичных для маминых работ. На первый взгляд человек – сплошной мрак, но при ближайшем рассмотрении контрастные оттенки сливаются, порождая другие краски. И лишь его глаза остаются изумрудно-зелеными и ярко сияют, как у Тео.

Колени подкашиваются, и я хватаюсь за уголок стула, пытаясь понять, почему я стою перед этой картиной и почему она висит в кабинете отца Тео.

Хлопает парадная дверь, и я вздрагиваю в ожидании, что фигура с картины войдет в комнату.

Я встречаюсь глазами с Тео, тяжело дыша от волнения. Я нашла то, что искала, в самом неожиданном месте.

– Это она. Утраченная мамина картина у твоего отца.

Глава 24

Я слышу, как Тео с Григором разговаривают в коридоре, и волнуюсь. По деревянному полу раздаются медленные шаги, и в дверях появляется отец Тео. Он держится за косяк, словно запыхался, рассматривая сцену перед собой.

Я с его портретом в дрожащих руках. Я перед утраченной маминой картиной. Картиной, на которой изображен он. Его картиной.

Меня охватывает необъяснимый ужас от того, что вот-вот произойдет. Я вопросительно смотрю на него, ожидая рассказа.

– Папа, это Софи. Но, кажется, ты уже знаешь, – хмурится Тео.

Он словно обвиняет отца.

Григор не отвечает, но подходит, не отрывая от меня глаз, и забирает портрет. Во взгляде его видна боль. Он тяжело дышит, и на глазах появляются слезы.

– Я хочу… тебе … сказать… прости.

Его сбивчивое извинение искреннее.

– Я не хотел тебя расстроить. Я объясню, Софи. Увидев тебя в деревне, я даже испугался, ты так похожа на мать. Я словно увидел призрака, духа, посланного мне за грехи. Твоя мать предполагала, что придет время и ты меня найдешь.

Он, грустно улыбаясь, смотрит на картину.

– Теперь я знаю, что ее больше нет.

Он садится в кресло, и по его щекам катятся слезы. Тео так же ошарашен, как и я, и садится на корточки перед отцом. Он быстро что-то говорит, показывая на меня. Жаль, что я не понимаю, о чем речь.

Но его отец молчит. Я слишком напугана, чтобы задавать вопросы. В голове полная неразбериха. Я не понимаю, откуда он знает маму и почему у него ее картины. Что он имеет в виду, говоря, что «я его найду», и чьи инициалы на картинах? Уж точно не мамины. Несмотря на рой вопросов в голове, я нема как рыба. И отчаянно пытаюсь расшифровать то немногое, что знаю.

Григор ставит портрет на тумбочку и, достав из кармана носовой платок, вытирает слезы. Он поднимает голову и наконец обращается ко мне.

– Извини, когда я тебя увидел – это был шок. Твоя мать говорила, что умирает, что больна. Увидев тебя в Метони, я понял: случилось непоправимое. Удивление смешалось с горем: Линдси меня покинула.

Я слышу мамино имя в устах незнакомца, и в голове отдается стук сердца.

Голос Григора дрожит, выдавая отчаяние.

– А потом узнал, что вы с Тео… Как это сказать? Дело осложнилось.

Он улыбается с грустной иронией, которую я еще не понимаю.

– Как… как вы познакомились с мамой? – едва слышно пищу я.

– Мы с Линдси познакомились давным-давно, тридцать лет назад, когда она приезжала летом в Метони. Она рассказала мне о тебе, Софи. Она всегда о тебе говорила. Когда я впервые ее увидел, она рисовала на пляже. Вот это…

Он указывает на стену, на картину, которая занимала все мои мысли с тех пор, как я обнаружила ее копию в мамином гардеробе.

– Твоя мать – самая красивая женщина, которую я встречал. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда.

Я сжимаю ручку кресла, на которое опираюсь, и медленно в него погружаюсь, чувствуя, как холодеет кожа и подкатывает тошнота.

Тео поворачивается ко мне, и по его ошеломленному взгляду ясно, что это для него тоже новость. Он кивает отцу, как и я, желая, чтобы тот продолжил рассказ.

– Мы нашли друг друга, когда уже не надеялись, что полюбим снова. Вы с Тео оба были маленькими, когда это началось. Но без проблем не обошлось. Деревня у нас небольшая, но мы все же сумели скрыть любовь. Я все еще был женат, хотя мать Тео ушла от меня за много лет до встречи с Линдси. Мы с Линдси не могли показаться вместе, из-за позора, который бы навлекли на себя и на семью.

Он грустно опускает голову.

– Молодым людям это понять трудно. В те времена обычаи были строже, чем сейчас, мы не могли быть вместе. Да и позже тоже. Много лет мы тайно встречались каждое лето в разных частях Греции. А между встречами вели переписку. Писали письма. Прости, Теофилос. Я и от тебя это скрывал.

По моему лицу катятся слезы: мне грустно, оттого что мама так и не осмелилась об этом рассказать. Я сожалею и сержусь, что она скрыла от меня такую важную часть своей жизни, отказывалась приехать сюда со мной, как бы я ее ни упрашивала. Утраченная любовь, из-за которой она страдала, это не отец, как я считала. Это был Григор.

Я смотрю на Тео, севшего на пол, он опустил руки на колени и не может пошевелиться. Еще не встретившись, мы уже были связаны друг с другом. Но для чего? Повторить ошибки родителей или их исправить?

Григор шумно вздыхает и кладет ладони на колени, собираясь встать.

– Твоя мать сказала, что однажды ты можешь приехать сюда, Софи. У меня для тебя кое-что есть.

Он медленно поднимается и выходит из комнаты, тяжело волоча ноги и оставляя нас в полной растерянности. Я поднимаюсь. У меня нет слов, я чувствую себя не в своей тарелке. Тео притягивает меня к себе. Я даже плакать не могу. Будто читая мои мысли, он говорит:

– Софи, для меня это ничего не меняет, я тебя люблю.

Мне необходимо это подтверждение – все вдруг кажется таким неопределенным.

– Я тебя тоже люблю, Тео. Просто… отправляясь искать мамину картину, я не ожидала ничего подобного и даже представить не могла, что тебя встречу. А родители знали друг друга тридцать лет.

Что это, еще один знак, что вселенная сводит нас или хочет развести? Кажется, наша тяга друг к другу была предопределена, почти передана по наследству, и мне даже не по себе, это почти кровосмешение. Все мучительные вопросы выстраиваются в очередь и ждут возвращения Григора.

Мы стоим перед картиной, которая подарила мне цель, когда я потеряла смысл жизни. Ее поиски дали мне гораздо больше. Я поворачиваюсь к Тео, отрывая взгляд от чарующих мазков. Не говоря ни слова, он тащит меня в кухню, но я не могу молчать.

– Как ты думаешь, за чем он пошел? И я все еще не понимаю, почему мама подписала картины «М. Е.». Какая-то бессмыслица.

Слышу, как его отец спускается по лестнице, и пытаюсь успокоиться, готовясь к другим новостям. Он входит в кухню со шкатулкой красного дерева, словно самой большой драгоценностью. Поставив ее на деревянный столик, он жестом приглашает меня подойти к нему.

Я нерешительно иду по кухне. Бабушка тихонько стоит у кухонного островка, суровыми глазами наблюдая за разворачивающимися событиями.

Григор осторожно вынимает из шкатулки небольшие связки конвертов, укладывая их аккуратными рядами. Туго перевязанная шнурками бумага протерлась по краям, пожелтела от времени. Пододвигая их, он смотрит мне в глаза, давая понять всю силу их значимости. Он оглядывается на мать – стыдится нарушения местных традиций.

– Это письма, которые писала мне твоя мать с тех пор, как мы впервые познакомились. Каждый месяц или неделю. Не проходило дня, чтобы я о ней не думал. Ждал этих писем, они давали надежду в тяжелые времена – запретную любовь. Жаль, что ты узнаешь это от меня. Она хотела тебя защитить. Ее главное желание – уберечь тебя. Она обещала, что перед смертью обо всем тебе расскажет, но вижу, что не смогла. Я уже упоминал, почему мы не могли встречаться в открытую. К тому же она не могла остаться со мной из-за тебя и жизни в Лондоне. Ей хотелось огородить тебя от боли, сохранить семью, ваши отношения. А я не мог уехать из-за работы, рыболовства. Значит, не суждено было, и мы жили врозь.

Я чувствую себя виноватой, что мама пожертвовала ради меня настоящей любовью, отказалась от счастья. Я видела, что все годы мама тосковала по любви – ее чувство сохранилось в письмах, лежащих передо мной. Три десятилетия жажды невозможного – от этой мысли у меня внутри все переворачивается. Когда она поощряла меня действовать по зову сердца, ее наказ шел из болевой точки.