Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 41)
Его глаза затуманиваются, и я невольно беру его за руку.
Я отчаянно пытаюсь понять, когда это произошло. Наконец всплывает смутное воспоминание. Мне было лет семь. Я, как обычно, проводила лето с Ташиной бабушкой, а мама уезжала работать. Вернувшись, она легла в больницу с кишечной инфекцией, как мне сказали. Но она потеряла ребенка, нашего с Тео сводного братика или сестренку.
После того лета она загрустила, и печаль так и не прошла. Теперь понятно почему. Она молчала ради меня. Жаль, что память о ней не осталась прежней: я только научилась справляться с горем. А теперь я словно все переживаю заново, оплакивая то, о чем не ведала.
Я плачу обо всем утраченном, не в силах сдержать слезы. О любви, детях, запретном будущем. Мечусь в мыслях между виной и гневом, любовью и жертвами. Мы с Тео могли бы вырасти сводными братом и сестрой. Тревожную мысль быстро сменяет другая: наверное, жертвы родителей пошли нам на пользу. Неудивительно, что мы с мамой понимали друг друга, когда ребенка потеряла я. Помимо материнского инстинкта она точно знала, что сказать и чем утешить. А сама все время молча переживала свою боль и вину.
Григор крепко сжимает мое плечо. Тепло его прикосновения объединяет нас в общем горе, мы оба плачем об утраченном. В тишине я постепенно прихожу в себя, осознав значимость услышанного.
И все это происходит в тот же день, когда мы с Тео признались друг другу в любви. Вовсе не предполагая, что идем по стопам родителей. Все это некоторым образом вновь подтверждает, как правильно я поступила, приехав сюда. Я приехала не только найти картину, хотя начиналось все именно с этого, – а чтобы обрести себя.
Мама привела меня сюда не только для того, чтобы явить миру утраченный шедевр, но чтобы я открыла для себя ее душу.
Это продолжение нашей семьи, ее новая глава. Только приняв прошлое, можно двигаться дальше. Но я ошеломлена. Мы с Григором вытираем слезы и смотрим друг на друга.
В воздухе витает молчаливое взаимопонимание. Мы оба сильно любим одного и того же человека, но по-разному. Мамин призрак все еще стоит между нами. У меня осталось много вопросов, но подозреваю, что ответы на большинство из них найдутся в письмах, когда приеду домой и достану конверт от адвоката, который не смогла открыть сразу. В письме к Григору она упомянула, что те послания помогут сложить головоломку. Хотя я делаю все наоборот, не так, как она хотела.
Это история ее жизни, но я читаю ее не в хронологическом порядке. Она хотела, чтобы я об этом узнала, но не нашла подходящих слов.
– Картина, которую я все время искала, висит у вас в кабинете, – смеюсь я. – Я ходила вокруг да около в ее поисках. Вы говорили, что в тот день, когда вы познакомились, она ее рисовала на берегу.
– Да, точно, – отвечает он.
– Мне хотелось бы узнать, где это произошло.
Я смотрю налево и направо вдоль берега, пока не замечаю, что Григор смотрит на песок. Он медленно вдыхает воздух, словно обычный вдох дорогого стоит. Я вижу, как напрягаются мышцы на его щеке. Подняв голову, он смотрит на меня, солнце озаряет смуглую кожу, она сияет потусторонним светом. Он гладит камень.
– На этом самом камне. Это было здесь. Мы на ее картине.
Глава 26
Тео стоит у дверей внутреннего дворика, озабоченно вглядываясь, как мы с его отцом возвращаемся. Я благодарна, что он дал мне поговорить с Григором наедине.
Он смотрит мне в глаза, чтобы понять, о чем я думаю. Я слабо улыбаюсь, качая головой. Григор входит в дом, а я остаюсь с Тео.
– Поговорим потом. Не здесь, – шепчу я.
Тео притягивает меня в надежные объятия. Не знаю, как это повлияет на наши отношения, но для меня только все испортило. Только мы разобрали неясности, как появился Роберт, а теперь наша любовь вновь подвергается испытанию.
Тео сочувственно меня целует, его губы словно говорят, что мы переживем и это.
– Знаешь, Софи, это не конец. Это ровным счетом ничего не меняет. Наши родители отказались от большой любви. Печально, да. И странно, что это была твоя мама и мой отец. Но только и всего. Жаль, что они нам ничего не рассказали. Но если бы мы об этом знали, оказались ли бы здесь вместе?
Он прав, и мне нужно смириться с тайной. Уважать чужое право на личную жизнь, если человек хочет сохранить ее в секрете. Только та часть, которую хотела скрыть мама, совпала с моим настоящим и, возможно, будущим. Но Тео не так близок с Григором, как были мы с мамой. Мне это кажется предательством, и я потрясена.
Я вдыхаю цитрусовый аромат, который опускает меня на землю.
– Извини, я убежала на берег…
– Это шок. В большей степени для тебя, потому что ты горюешь по маме. Для меня, да, это сюрприз, но он объясняет, почему отец много лет был таким несчастным. Теперь все понятно.
Жаль, что я не умею видеть все так четко, сдерживать эмоции и слезливую сентиментальность из-за скрытых событий. Хотя, когда дело касается меня, Тео своему совету не следует. Верит ошибочному мнению, а не правде. Однако сейчас бесполезно пересматривать наши разногласия и ворошить прошлое. Важно то, что происходит сейчас, и я ощущаю запах апельсинового торта, манящего в кухню. Мне нужно закончить работу. Важно, чтобы ничто не осталось незаконченным, даже торт.
– А что, мой урок с бабушкой завершен? – спрашиваю я, надеясь, что она не осуждает меня за побег.
– Нет, все в порядке. Она, конечно, с нетерпением ждет, что ты придешь смотреть, как добавлять сироп. Она знает, что ты вернешься.
Он обнимает меня, и мы вместе входим в дом. Юлия у кухонного островка вытирает руки полотенцем. Она кивает, довольная, что мы вернулись, и зовет Григора на кухню. По ее команде мы собираемся вокруг острова. Она начинает говорить, показывая руками на Тео, Григора и меня, и в то же время продолжает работать, ставя готовый торт в центр рабочей поверхности.
Юлия заливает сиропом горячий торт. В разговоре, пока она возится, много кивков, пожатий плечами и поникших голов. Тео берет меня за руку и пожимает ее всякий раз, когда она упоминает мое имя и его. Но я до сих пор не понимаю содержания монолога – то ли это нотация, то ли нагоняй. Разобрать невозможно.
– Теофилос,
Я поворачиваюсь к Тео для разъяснения.
В его глазах целый водоворот эмоций, он осмысливает слова бабушки, чтобы их перевести. Она жестикулирует, подгоняет его, выражая нетерпение.
– Она говорит: все эти годы я видела разбитые сердца и была бессильна отвести боль от дорогих мне людей. И есть нечто неизменное, как скалы в воде. Люди находят любовь и ее теряют. Мало кому удается ее сохранить. Вам повезло – у вас есть шанс на будущее. Когда я познакомилась с мужем, для меня его выбрала семья. Встретились впервые мы в день свадьбы. Хотя я его постепенно полюбила, это далось нелегко. Когда я была юной девушкой, брак по любви считался позором. Мне не разрешалось даже дружить с мальчишками. В те времена у нас не было выбора. Если счастлив с самого начала, то и в будущем будет много таких дней. Считай, везунчик. Тео и София, если вы захотите, то проживете счастливо все отпущенные вам дни. История всегда повторяется, но, если хватит смелости, можно перекроить модель, которую предлагает жизнь. Такова разница между жребием и судьбой. Первый – возможность, предоставленная вселенной, чтобы привести человека к судьбе. А судьба – то, что получится, если осмелишься воспользоваться этим шансом. София и Тео, вы переломите ход истории, пройдете по стопам родителей по песку, но выберете тропу подлиннее. Проложите новые пути. Оставьте на берегу новый след.
Он умолкает, и мы не в силах отвести глаз друг от друга. До нас доходит смысл бабушкиной речи. Пульс истории, отголоски прошлого питают наше будущее.
Я перевожу взгляд на Юлию, и она кивает, одобряя перевод Тео, из того немногого, что поняла, и поднимает брови, приглашая меня вдуматься в ее слова.
Мы стоим в центре семейного дома, и молчание растет, нагнетая напряжение. Юлия поднимает нож и, разрезав торт, который сочится глазурью, передает каждому кусочек на тонкой фарфоровой тарелке. Это похоже на ритуал, на благословение союза.
–
Бабушка подталкивает нас к столу, раздавая вилочки для торта.
Григор осторожно поднимает шкатулку и ставит ее на сервант, оставив на столе лишь драгоценные стопки писем. Для меня.
Я кладу в рот кусочек и смакую каждую мелочь. Мягкое легкое тесто тает во рту, вкрапление слоеного совершенно не чувствуется… божественно. Сладость теплого торта разнится с грустным осадком в моем сердце. Я пропустила возможность получить это откровение и избежать шока. Если бы я только открыла ту посылку, оставленную мне мамой. Но я не смогла ее открыть, прочитав открытку. Открытку с хайку.
Я с грохотом откладываю вилку, пораженная напоминанием, и все смотрят на меня. Тео сказал, что у Григора есть такая же открытка, вдохновившая его сделать тату, но записка внутри была от его матери.
– Григор, а мама посылала вам открытку с японским стихотворением?
Григор бодро кивает.
– Да. Сейчас найду.
Он, улыбаясь, поднимается из-за стола.
Я впервые вижу, как он улыбается и как меняется его лицо. Он с легкостью подходит к шкатулке, словно сбросив с плеч груз тайны.