Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 36)
Она грустно улыбается и наполняет бокал:
– За ангелочков, которые слишком рано получили крылья.
Какой горький трогательный тост. Я благодарна, что Кристина поделилась со мной дорогими воспоминаниями. Вокруг живет горе, подстерегая за каждым поворотом, кто-то скрывает его за годами боли, у иных оно свежее, но страдания никуда не денутся. И у каждого из нас свой чемодан тоски.
На столе блестят остатки ужина. Мерцающая свеча озаряет маслянистый осадок, отбрасывая на посуду теплый свет. Я грустно улыбаюсь Кристине.
– Спасибо, что рассказала про сына. Делиться таким далеко не просто. Многие хранят это в тайне.
– Он навеки останется в нашей семье, как и ты теперь, так что вы родня. Когда я делюсь с другими, с годами горе постепенно уходит. Ты меня понимаешь. Ты навсегда останешься матерью тому, кого потеряла.
Над морем собираются видимые в лунном свете тучи. Влажный воздух густеет, и вдали над водой эхом отдаются тихие раскаты грома.
Кристина вытирает глаза и меняет тему разговора:
– А что ты хочешь от Тео? Он два дня не приносит в таверну рыбу. Никто его не видел.
Новость о том, что Тео забросил работу, меня пугает. Я понимаю, как ужасно все закончилось между нами, но очевидное подтверждение его переживаний подстегивает меня к разговору. Сегодня же.
– Я тут приболела, но поговорю с ним и все выясню.
– Мне понятно, что он тебе небезразличен. Кристоф говорит, что Тео тоже питает к тебе чувства. Если овчинка стоит выделки, ты все преодолеешь. Я предупреждала, что с Тео общаться непросто. Когда-то жизнь обошлась с ним сурово, а теперь он платит тем же. Боюсь, в его душе не осталось места для боли. И в твоем тоже. Будь осторожна за двоих.
Ну вот, еще одно предупреждение. Я просто хочу, чтобы меня выслушали. Мне неподвластно влиять на наши отношения. Но если его суждение затмит обида, значит, так тому и быть.
Я извиняюсь и направляюсь в туалет. По пути замечаю Кристофа, обслуживающего клиентов у барной стойки. Он расплывается в улыбке и распахивает объятия.
– Как моя девочка?
Он берет меня за руки и внимательно всматривается в лицо.
– Хм, не лучше моего друга. Как же нам это поправить?
– Ты разговаривал с Тео? – спрашиваю я, осторожно прощупывая, как он.
– Только переписывался. Он никого не хочет видеть и работать тоже. В таверне подают только
Я не могу удержаться от смеха, и память возвращает меня к первому поцелую: Тео целует меня в щеку, а я держу ведерко с рыбой.
Океан и его богатства служили фоном и реквизитом для наших встреч. Но теперь море отказывается от своей щедрости, наказывая деревню из-за меня. Из-за Роберта.
– Тео чуть проговорился о твоем мужчине, который приезжал. Тео ревнив, ранить его очень легко. Он только притворяется сильным, но я знаю, что он по тебе вздыхает.
Мне очень жаль, что из-за меня страдает целая деревня.
– Роберт мне никто, он негодяй, он давно ушел из моей жизни. Нужно, чтобы Тео в это поверил.
– Все уладится. Некоторые люди опасны, но сразу ведь не разберешь, нужно время.
«Опасны…» Мария предупреждала меня о Роберте, а я решила, что о Тео. Еще одна причина не слушать никаких предсказаний и не обращать внимания на придуманные знаки от ду́хов.
На кухне звенит колокольчик, и Кристоф возвращается к работе, обещая в другой раз поговорить со мной подольше. Я обхожу деревянную стойку бара и ругаю себя за то, что позволяю страшилкам затуманить мне мозги. Когда я только приехала, они соответствовали уязвимому состоянию моей души. Но все изменилось. Я найду Тео и избавлюсь от них раз и навсегда, чтобы собраться с силами и найти несчастную картину.
Прислонившись к стене, я жду своей очереди в туалет. Из кухни раздается звон кастрюль, доносится духовая музыка, гул разговоров посетителей. Звуки вьются вокруг меня, я чувствую запахи готовящихся блюд, воздух наполнен ароматами специй.
Над морем сверкает оранжевый зигзаг молнии, от раската грома я вздрагиваю. По коже бегут мурашки, нервы натянуты как струна. Снова вздрагиваю от звука сушилки.
В дверях таверны появляется силуэт. Мужчина медленно приближается ко мне, свет постепенно обнажает черты его лица. Он.
Он шагает из тени, как тот человек на маминой картине. Я возвращаюсь и неожиданно оказываюсь лицом к лицу с таращившимся на меня мужчиной, который оживил схваченный мамой образ на ее утраченной работе. Стоя напротив, он широко раскрывает глаза. Они зеленые – и кажутся знакомыми. Как у человека на картине. В его глазах то же глубокое удивление и шок, которые нервировали меня во время танца в первый вечер в Метони.
–
Он смотрит на меня ясными глазами и заламывает руки. Мы невольно продолжаем стоять друг против друга, и он бормочет что-то неразборчивое.
Тишину нарушает еще один удар грома, от молнии мигают лампочки.
Мужчина медленно лезет в карман, достает четки, прижимает их к груди, словно они его защитят. И, не отрывая от меня глаз, уходит к бару. Я вдруг понимаю, что стою, задержав дыхание, и меня знобит. Он резко останавливается и открывает рот, чтобы заговорить со мной.
Я готова услышать, что делаю не так, причину его странного взгляда, и сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Но вместо этого он грустно качает головой. На его глаза наворачиваются слезы, смывая выражение лица. Он стоит передо мной с поникшими плечами, словно расписываясь в собственном поражении.
– Пожалуйста, – прошу я. – Мне надо с вами поговорить. Я пытаюсь найти мамину картину, может быть, вы ее знали. Линдси Кинлок? Я видела вас вместе на фотографии. Пожалуйста, поговорите со мной. Мне нужна помощь.
Я в отчаянии, и слова куда-то проваливаются, когда я пытаюсь добиться ответа. Но он продолжает смотреть в пол, а потом медленно поднимает голову. В его глазах, оттеняя зеленый цвет, стоят слезы.
И снова в мысли вторгается эхо маминой картины. Силуэт мужчины на ее картине с зелеными крапинками в глазах, – человек передо мной сфотографирован рядом с матерью много лет назад в Афинах. Не он ли запечатлен на картине? Нужно, чтобы он мне ответил. Но он резко отворачивается и стремительно выбегает из таверны. Я замираю как статуя.
Чем я его так огорчила и почему он мне не отвечает? Нужно узнать, кто он. Кристоф занят посетителями, поэтому я бегу к столику Кристины, пока тот человек снова не исчез.
– Кристина, кто это?
Я указываю на удаляющуюся по дороге фигуру. Он идет вялой походкой с поникшей головой, четки мелькают на запястье.
– Ты про кого?
Она вытягивает шею, чтобы понять, кого я имею в виду.
– Это Григориу. Григор. Отец Тео.
Глава 22
Проходя мимо баров и ресторанов, я пытаюсь привести в порядок спутанные мысли. Знал ли отец Тео мою маму двадцать лет назад? Не он ли изображен на картине? Ничего не понимаю.
Я поспешно извинилась и попрощалась с Кристиной, пожелав ей хорошо провести вечер, и ушла, чтобы, уединившись, все обдумать. Нужно найти Тео, теперь это еще важнее, чем раньше.
Спрыгнув на песок, я чувствую: вода манит меня к Тео, как мифические сирены. Недоумеваю, почему отец Тео, Григор, так на меня смотрит. И чуть не плачет. Может, прознал о нашей с Тео ссоре и расстроен тем, что у нас ничего не ладится. Тогда я его понимаю – я чувствую то же самое. Краснею от стыда, что спорила с Тео, подобрав слова похлеще.
Я сажусь на песок и кладу подбородок на колени, улучив минуту полюбоваться природой. Пейзаж завораживает – у него своя волшебная сила. Но моя магия затерялась где-то в песке.
Шторм на море стихает, надеюсь, и мои расстроенные чувства улягутся так же легко. Стихии будто влияют на настроение, природа вмешивается в эмоции, искажает и усиливает их.
Я закрываю глаза и представляю себя здесь с мамой. Что бы она посоветовала? Слышу ее голос: «Доверься сердцу, куда бы оно ни вело». Сюда меня привела сентиментальность: хотелось найти кусочек маминой жизни, будто это что-нибудь изменит. Маму не воскресить, и горя с плеч не скинуть. Но я почему-то не могу все оставить.
Мысль о картине заставляет вновь проверить почту, прежде чем браться за поиски Тео. К моему восторгу, Тони Джовинацци наконец прислал скан фотографии, где он вместе с мамой. И на заднем плане – как я теперь знаю – Григор, отец Тео. Одна тайна раскрыта – личность пристально смотревшего на меня человека. Но она потянула за собой тысячу других вопросов.
Я машинально смотрю в сторону понтона. Подняв голову, вглядываюсь во тьму. От лодки Тео исходит теплый свет. Значит, на нижней палубе горит фонарь. Мне нужно увидеться с Тео. Откладывать больше нельзя. Я вскакиваю и отряхиваю песок с одежды. Если он там, нам нужно поговорить. Немедленно.
На лодке нет двери, поэтому стучу костяшками пальцев по боковой обвязке понтона.
Снизу слышится возня, и у меня частит пульс. Тео поднимается из рулевой рубки. Его лицо озаряется радостью, но тут же мрачнеет, и он стискивает зубы.
– Тео, я…
Я не знаю, что сказать, и замолкаю. Меня, как прежде, завораживает его взгляд. Мне тут же хочется прижаться к нему, поцеловать, вернуть былое, беззаботно смеяться. Разогнать сгустившийся мрак.
Тишину подчеркивает отдаленный металлический звон церковных колоколов. Десять вечера. Тео проводит рукой по спутанным волосам, он небрит и неухожен. Несмотря на боль на его лице и мою жалость, меня тянет к нему сильнее, чем прежде. Я почти ощущаю, как эта сила витает в воздухе, но не уверена, чувствует ли он то же самое.