Эмма Гольдман – Моё разочарование в большевистской России (страница 7)

Я проводила много времени на улицах и рынках. Большинство из них, включая знаменитую Сухаревку, работали в полную силу. Временами солдаты устраивали облавы на рынках, но, как правило, им позволяли продолжать работу.

Рынки представляли собой самую живую и интересную часть городской жизни. Здесь собирались пролетарии и аристократы, коммунисты и буржуа, крестьяне и интеллигенты. Здесь их объединяло общее желание продавать и покупать, торговать и торговаться.

Здесь можно было найти на продажу ржавый чугунный горшок рядом с изысканной иконой, старую пару обуви и искусно вышитое кружево, несколько ярдов дешёвого ситца и прекрасную старую персидскую шаль. Богачи вчерашнего дня – голодные и истощённые, расстававшиеся с последними остатками былого великолепия; богачи сегодняшнего дня – покупающие… Воистину это была удивительная картина в революционной России.

Кто покупал эти роскошные вещи прошлого и откуда бралась покупательная способность? Покупателей было много. В Москве я была не так ограничена в источниках информации, как в Петрограде: сами улицы служили этим источником.

Русские люди даже после четырёх лет войны и трёх лет революции оставались неискушёнными. Они были подозрительны к незнакомцам и поначалу сдержанны. Но когда они узнавали, что человек приехал из Америки и не принадлежит к правящей политической партии, они постепенно теряли свою настороженность.

Много информации я собрала от них, а также получила некоторые объяснения вещей, которые озадачивали меня с момента приезда. Я часто разговаривала с рабочими и крестьянами, а также с женщинами на рынках.

Силы, которые привели к Русской революции, оставались terra incognita для этих простых людей, но сама Революция глубоко запала в их души. Они ничего не знали о теориях, но верили, что больше не будет ненавистного барина (хозяина) – а теперь барин снова над ними.

– У барина есть всё, – говорили они, – белый хлеб, одежда, даже шоколад, а у нас ничего.

– Коммунизм, равенство, свобода, – насмехались они, – ложь и обман!

Я возвращалась в «Националь» измученной и разбитой, мои иллюзии постепенно рушились, основы моего мировоззрения давали трещину. Но я не сдавалась.

В конце концов, думала я, простые люди не могут понять тех огромных трудностей, с которыми сталкивается Советское правительство: империалистических сил, ополчившихся против России; многочисленных нападений, из‑за которых страна теряет людей, которые иначе были бы заняты производительным трудом; блокады, неумолимо убивающей молодых и слабых.

Конечно, люди не могут понимать этих вещей, и я не должна позволять горечи, рождённой страданиями, вводить себя в заблуждение. Я должна быть терпеливой. Я должна добраться до истоков тех проблем, с которыми сталкиваюсь.

«Националь», как и петроградская «Астория», был бывшей гостиницей, но в гораздо худшем состоянии. Там не выдавали пайков, за исключением трёх четвертей фунта хлеба раз в два дня. Вместо этого была общая столовая, где подавали обеды и ужины.

Еда состояла из супа и небольшого количества мяса, иногда – рыбы или блинов, плюс чай. По вечерам у нас обычно были каша и чай. Еды было не слишком много, но на ней можно было существовать, если бы она не была так отвратительно приготовлена.

Я не видела причин для такой порчи продуктов. Зайдя на кухню, я обнаружила множество прислуги, которой руководили чиновники, коменданты и инспекторы. Кухонный персонал получал низкую зарплату; более того, им не давали той же еды, что подавали постояльцам. Они возмущались этой дискриминацией, и их интерес к работе был крайне низок.

Эта ситуация приводила к масштабному казнокрадству и расточительству – преступному в условиях всеобщего дефицита продовольствия. Как я узнала, немногие из постояльцев «Националя» питались в общей столовой. Они готовили сами или заказывали приготовление еды прислуге на отдельной кухне, отведённой для этой цели.

Там, как и в «Астории», я обнаружила ту же самую борьбу за место на плите, те же пререкания и ссоры, то же жадное, завистливое наблюдение друг за другом. «Так ли работает коммунизм на деле?» – размышляла я. Я слышала обычное объяснение: Юденич, Деникин, Колчак, блокада… Но стереотипные фразы уже не удовлетворяли меня.

Перед отъездом из Петрограда Джек Рид сказал мне:

– Когда доберётесь до Москвы, разыщите Анжелику Балабанову. Она примет вас радушно и приютит, если вы не сможете найти комнату.

Я слышала о Балабановой и раньше, знала о её работе и, естественно, стремилась с ней познакомиться.

Через несколько дней после прибытия в Москву я позвонила ей: примет ли она меня?

– Да, немедленно, – ответила она, хотя и чувствовала себя плохо.

Я нашла Балабанову в маленькой, неуютной комнате – она съёжилась на диване. Она была непривлекательна внешне, за исключением глаз: больших, лучистых, излучающих сочувствие и доброту. Она приняла меня очень приветливо, словно старую подругу, и немедленно распорядилась принести неизбежный самовар.

За чаем мы говорили об Америке, о тамошнем рабочем движении, о нашей депортации и, наконец, о России. Я задала ей вопросы, которые уже не раз задавала другим коммунистам, – о контрастах и противоречиях, встававших передо мной на каждом шагу.

Она удивила меня тем, что не стала приводить обычных оправданий – она была первой, кто не повторил затёртый рефрен. Балабанова упомянула о нехватке продовольствия, топлива и одежды, которая порождала множество случаев казнокрадства и коррупции. Но в целом она считала, что сама жизнь мелочна и ограниченна.

– Скала, о которую разбиваются самые высокие надежды, – сказала она. – Жизнь разрушает лучшие намерения и сокрушает самые прекрасные души.

Довольно необычный взгляд для марксистки и коммунистки, да ещё находящейся в самой гуще битвы. Я знала, что тогда она была секретарём Третьего Интернационала. Вот это была личность – не просто эхо чужих идей, а человек, глубоко чувствовавший сложность российской ситуации. Я ушла глубоко впечатлённая, мысленно возвращаясь к её печальным, лучистым глазам.

Вскоре я обнаружила, что Балабанова – или Балабанофф, как она предпочитала, чтобы её называли, – всегда была к услугам каждого. Несмотря на слабое здоровье и множество обязанностей, она находила время заботиться о нуждах бесчисленных посетителей.

Часто она сама оставалась без самого необходимого, раздавая свои пайки, и вечно хлопотала, пытаясь достать лекарства или какое‑нибудь лакомство для больных и страждущих. Особой её заботой были оказавшиеся в беде итальянцы – их в Петрограде и Москве было довольно много.

Балабанова много лет жила и работала в Италии, пока почти сама не стала итальянкой. Она глубоко сочувствовала им – людям, которые были так же далеки от родной земли, как и от событий в России. Она была их другом, советчиком, главной опорой в мире распрей и борьбы.

Не только итальянцы, но почти каждый мог рассчитывать на помощь этой замечательной женщины: никому не нужен был членский билет коммуниста, чтобы найти отклик в сердце Анжелики. Неудивительно, что некоторые её товарищи считали её «сентименталисткой, тратящей драгоценное время на благотворительность».

Я выдержала немало словесных баталий на этот счёт с теми коммунистами, которые стали чёрствыми и жёсткими, полностью лишёнными качеств, присущих русским идеалистам прошлого.

Похожую критику, что и в адрес Балабановой, я слышала и о другом видном коммунисте – Луначарском. Уже в Петрограде мне насмешливо говорили:

– Луначарский – пустозвон, который разбазаривает миллионы на дурацкие затеи.

Но мне не терпелось встретиться с человеком, который был комиссаром одного из важнейших ведомств России – народного просвещения. Вскоре такая возможность представилась.

Кремль, старая цитадель царизма, оказался под усиленной охраной и был практически недоступен для «простого» человека. Но я пришла по записи и в сопровождении человека с пропуском, поэтому прошла охрану без проблем.

Вскоре мы добрались до апартаментов Луначарского, расположенных в старом причудливом здании внутри кремлёвских стен. Хотя приёмная была забита людьми, ожидавшими приёма, Луначарский пригласил меня сразу, как только обо мне доложили.

Он поприветствовал меня очень радушно.

– Намерены ли вы «оставаться свободной птицей»? – был один из первых его вопросов. – Или, может быть, вы согласитесь присоединиться к моей работе?

Я была довольно удивлена. Почему кто‑то должен отказываться от своей свободы, особенно в просветительской работе? Разве инициатива и свобода не являются существенными?

Тем не менее я пришла узнать от Луначарского о революционной системе образования в России, о которой мы так много слышали в Америке. Меня особенно интересовала забота о детях.

Московская «Правда», как и петроградские газеты, была взбудоражена полемикой по поводу обращения с морально дефективными детьми. Я выразила удивление по поводу такого отношения в Советской России.

– Конечно, это всё варварство и пережитки старины, – сказал Луначарский. – И я борюсь с этим изо всех сил. Сторонники тюрем для детей – старые юристы‑криминалисты, всё ещё пропитанные царскими методами. Я организовал комиссию из врачей, педагогов и психологов для решения этого вопроса. Конечно, этих детей нельзя наказывать.