Эмма Донохью – Притяжение звезд (страница 68)

Малышка отняла голову от груди и захныкала. На этом наша беседа завершилась.

– Держите ее прямо, – посоветовала я, – накройте ей лицо ладонью и слегка похлопайте по спине, чтобы она срыгнула.

Потом взглянула на Онор Уайт. Она лежала без движения, словно ее отключили от мотора, голова безвольно съехала с подушки.

Нет. Не спит.

У меня ком подкатил к горлу. Я наклонилась осмотреть ее лицо: глаза были открыты, но она не дышала.

– Что с ней? – спросила Брайди.

Я просунула пальцы под лежавшее на простыне запястье. Кожа была еще теплая, но пульс не прощупывался. На всякий случай я дотронулась до бледной шеи Онор Уайт.

– Да пребудет ее душа в вечном покое, – прошептала я, – и пусть воссияет над ней вечный свет.

– Ах, нет! – Брайди подскочила сзади.

Я опустила веки Онор Уайт и сложила ее белые руки на груди.

Меня качнуло. Я неожиданно потеряла самообладание. Брайди положила мою голову себе на плечо, и я обняла ее так крепко, что, наверное, сделала ей больно. Затем услышала, как Мэри О’Рахилли тихонько плачет над своей малюткой.

Я заставила себя отпрянуть от Брайди и выпрямилась.

– Брайди, можешь привести врача?

Когда она вышла, я уставилась на малыша Уайта. Он тихо посапывал и опасливо шевелил ножками. Неужели и моя кровь, и все наши усилия только ускорили уход его матери вместе с костлявой?

В палату вошла доктор Линн. Вид у нее был очень утомленный.

– Сестра Пауэр, какая жалость!

Она очень внимательно осмотрела пациентку, хотя никакой надежды на спасение уже не осталось. Потом заполнила свидетельство о смерти.

Я не утерпела и спросила:

– Это не результат переливания крови, как вы думаете?

Врач покачала головой.

– Скорее сердечная недостаточность на фоне пневмонии, плюс, вероятнее всего, трудные роды, кровотечение и хроническая анемия. А может быть, и закупорка кровеносного сосуда, повлекшая легочную эмболию.

Она натянула простыню на застывшее лицо, а затем обратила взгляд из-под поблескивавших очков на меня.

– Мы делаем все, что в наших силах, сестра Пауэр.

Я кивнула.

– Но в один прекрасный день даже этот страшный грипп отступит.

– Правда? – подала голос Мэри О’Рахилли. – А откуда вы это знаете?

– Человеческий род способен в конце концов справиться с любой эпидемией, – объяснила врач. – Или, по крайней мере, находить выход из тупика. Каким-то образом нам удается худо-бедно преодолевать все напасти и уживаться с любыми новыми формами жизни на планете.

– Грипп, по-вашему, – это форма жизни? – удивленно спросила Брайди.

Доктор Линн кивнула, прикрывая зевок рукой.

– В научном смысле, конечно. Это же живое существо, не имеющее никаких злых намерений, а движимое лишь упрямой тягой к размножению, и в этом отношении очень похожее на нас.

Эта фраза меня озадачила.

– К тому же пессимизм – плохой лекарь, – добавила она. – Так что давайте надеяться на лучшее, леди! А теперь, миссис О’Рахилли, я хочу осмотреть вас и вашу чудесную малышку.

После осмотра Мэри О’Рахилли она обследовала губу малыша Уайта.

– Его уже кормили?

– Трижды.

– Какой молодец! Полагаю, теперь он filius nullius, – резонно добавила она. – Ничейный. Приходское дитя. Видимо, его отправят в тот же приют, из которого она к нам поступила.

В трубу, подумала я. И кивнула.

– Когда все это закончится, – вполголоса проговорила доктор Линн, – мы с мисс Френч-Маллен планируем открыть частную больницу специально для младенцев из бедных семей.

– Это же прекрасно!

– Еще как! Палаты под крышей, хорошие сиделки любых вероисповеданий, лучшие женщины-врачи, которых мы только сможем нанять, свежее козье молоко…

Я поймала взгляд Брайди и чуть не расхохоталась. Ее удивило упоминание о свежем козьем молоке.

– И еще мы откроем дом отдыха в сельской местности для молодых мамочек, – добавила доктор Линн.

– Здорово, – произнесла Мэри О’Рахилли.

– Пришлю санитаров за миссис Уайт. – С этими словами врач вышла из палаты.

В ее медицинской карте не был указан никто из родственников, вспомнила я. А значит… от этой мысли меня передернуло… ее похоронят на кладбище для нищих.

Я вынула из стены гвоздь и приготовилась нацарапать скорбный символ на крышке своих часов.

– А можно я? – шепнула Брайди.

– Если хочешь.

Я передала ей часы и гвоздь.

Брайди незаметно отвернулась от Мэри О’Рахилли, нашла свободное место и аккуратно, с нажимом, нарисовала на серебре кружок для Онор Уайт.

Я подумала, сколько еще отметин в память об умерших матерях мне придется нацарапать на этих часах в будущие десятилетия. Царапины будут льнуть друг к другу, спутываться, как пряди волос.

– Как же их много! – хрипло проговорила я.

– Но подумай о других, – сказала Брайди. – О женщинах, которые продолжают жить. И растить детей.

Я взглянула на младенца Уайта. Ручки толщиной с мои большие пальцы раскинулись по простынке, точно стремились объять весь земной шар.

Вошел Гройн, прикрывшись носилками, как щитом.

– Сестра Пауэр, слыхал, вы еще одну душу потеряли.

Можно было подумать, что я нерадивый ребенок, вечно теряющий монетки.

За его спиной маячил О’Шей, сцепивший руки, чтобы скрыть тремор.

Гройн поглядел на левую койку.

– Ага, значит, окочурилась наша великая грешница.

Я проигнорировала уничижительное клеймо, которым Гройн наградил Онор Уайт, но удивилась, откуда он узнал, что та была не замужем.

Держась не так вызывающе, как всегда, он с меланхолической ухмылкой сообщил О’Шею:

– Поехала на бледном коне…

– Вам бы все зубоскалить, Гройн! – в сердцах воскликнула я. – Мы что для вас, просто мясо?

Все так и вытаращили глаза.