Эмма Донохью – Притяжение звезд (страница 67)
Из коридора донесся баритон:
Разумеется, Гройн, кто же еще!
Я взяла на руки засыпавшего младенца.
– Брайди, сходи пожалуйста, в коридор и утихомирь этого санитара!
Она выскочила за дверь.
Но в следующую же минуту въехала в палату на кресле-каталке, которую толкал Гройн. Брайди держала в руках воображаемые поводья, притворяясь, будто погоняет лошадь, и они вдвоем распевали:
– Здесь палата для тяжелых больных, – сказала я беззлобно, – вы, два оболтуса!
Санитар издал тихое ржание и вздыбил кресло-каталку, поставив ее на задние колесики:
– Карета для миссис Гарретт.
Брайди слезла, виновато смеясь.
Обернувшись к Делии Гарретт с намерением извиниться, я заметила, что та слабо улыбается.
– Я пою эту песенку своим двум дочуркам.
– Они же обрадуются, когда вы вернетесь домой?
Она кивнула, и одинокая слеза вдруг скользнула к ее подбородку.
Я положила младенца Уайта в колыбель, помогла Делии Гарретт сесть в каталку и повесила на рукоятку ее сумку с вещами. Ее руки лежали на коленях, блузка была расстегнута на животе. Она была красивая, несмотря на несчастный вид.
– Спасибо вам, сестра Джулия, – сказала Делия Гарретт. – Спасибо, Брайди.
– До свиданья! – звонко пропели мы.
– Удачи, миссис О’Рахилли!
Молодая женщина не могла сказать: «И вам того же» – матери, потерявшей ребенка, поэтому она лишь грустно улыбнулась и кивнула на прощание.
Гройн покатил Делию Гарретт по коридору к лестнице.
Мы с Брайди повернулись друг к другу.
О, сколько же тайны и нежности было в ее взгляде!
А потом, ни слова не говоря, перестелили пустую кровать справа, чтобы подготовить ее для новой, неизвестной нам роженицы.
Чуть позже взошло солнце, в окно палаты ударил сноп света. Сегодня я словно видела Брайди насквозь, как будто она была сложена из костей и света и носила свою плоть как платье.
Брайди чихнула, и так внезапно, что Юнис вздрогнула и выпустила сосок.
– Извините, – сказала Брайди, – это из-за солнца.
– Я тоже иногда чихаю от солнечного света, – призналась я.
Мэри О’Рахилли снова вложила сосок в рот дочери, уже довольно умело.
Онор Уайт спала, других пациенток в палате больше не было, и я воспользовалась возможностью побеседовать по душам с Мэри О’Рахилли.
Я нагнулась над ее кроватью и шепотом сказала (поскольку я вообще не имела права этого говорить):
– Могу я задать вам один вопрос, дорогая? Это личное.
Ее глаза округлились.
– Мистер О’Рахилли когда-нибудь… злится на вас?
Беспечная жена могла ответить:
– Ну, все злятся…
Но Мэри О’Рахилли испуганно отпрянула, что подтвердило догадку Брайди.
Подойдя к ее кровати с другой стороны, Брайди спросила:
– Он же злится, да?
Молодая женщина едва слышно ответила:
– Только когда выпьет.
– Но это же возмутительно!
Брайди напирала:
– И как часто?
Мэри О’Рахилли стреляла глазами то в меня, то в нее.
– Ему тяжело сейчас, он без работы.
– Да, понимаю, – согласилась я, – это и правда трудно.
– Но в основном он добр ко мне, – стала она нас убеждать.
Я вошла в эту глубокую реку, не имея никакого плана перебраться на другой берег. Но каким советом я могла ей помочь теперь, когда Мэри О’Рахилли сказала правду? Через шесть дней или даже раньше она заберет своего ребенка домой, а соседи уже довольно ясно дали понять, что не будут вставать между мужем и женой.
Я постаралась придать голосу твердости:
– Скажите ему, что вы больше не намерены терпеть это, особенно сейчас, когда в доме появился ребенок.
Мэри О’Рахилли изобразила неуверенный кивок.
– А ваш отец согласился бы забрать вас, если до этого дойдет? – спросила Брайди.
Она подумала-подумала и снова кивнула.
– Тогда скажите это своему мужу.
– Скажете? – упорствовала я.
А Брайди добавила строго:
– Ради Юнис. Чтобы он никогда не поднял на нее руку.
Глаза Мэри О’Рахилли наполнились слезами, и она прошептала:
– Я скажу.