Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 21)

***

Таблетки! Ну, конечно. В квартире скопилась целая коллекция: от стимуляторов до тяжёлых транквилизаторов, от снотворных до нейролептиков — всего, что обычно ставит на ноги, а меня — должно было свалить окончательно. Я не считал дозировку — просто запил вином и повторил процедуру ещё несколько раз, пока не перестал чувствовать собственные пальцы.

Дело сделано — и бутылка выпита полностью. Чувство опьянения не приходило, видимо, из-за шокового состояния организма, что пытается переварить таблеток больше, чем даже самый нездоровый человек способен принять за всю жизнь.

Пока никакого эффекта, а переходить в мир иной трезвым — я не намерен.

Взяв следом ещё пару бутылок вина и ликёра, я направился в комнату, а точнее — в кресло.

Матильда на своём месте спит сладким и безмятежным сном, свернувшись калачиком. Еды и воды у неё вновь было более чем достаточно.

Я хотел было её прикрыть чем-нибудь, но перестал чувствовать собственное тело, не говоря уже о возможности совершить какое-либо движение.

Пробираясь в рассуждениях, всё ли я оставил после себя в достойном и упорядоченном виде: письма, завещания, банковские реквизиты, Матильда, люди, что я знал, квартира, техника, мебель… всё ли учёл?

«Интересно, а лобковые волосы Медузы Горгоны — тоже змеи?»

Ошарашенно я вытаращил глаза от неожиданно возникшей мысли. Как подобное может прийти в голову?

Вероятно, какая-то часть препаратов начала действовать. Мне остаётся лишь ждать, чередуя сигарету и выпивку.

Разве перед смертью жизнь не проносится перед глазами?

По-моему, есть теория о «семи минутах», когда мозг, в тщетных попытках удержать сознание и жизнь, в последние мгновения, начинает цепляться и вспоминать все её памятные события. Защитный ли это механизм или природный анальгетик в облегчении участи умирающего организма — никто не знает, ведь…

Ну, мёртвые не подтвердят и не опровергнут подобное предположение.

Мало ли, какие остаточные импульсы остаются в мозгу и о чём они.

В моём же случае — и тридцати секунд не наберётся для воспроизведения чего-то «памятного» или важного.

Но разве Смерти есть дело для чего-либо, когда приходит её время или это агония жизни, в попытке сохранить себя?

В любом случае, Морана просто приходит — и забирает.

… Что-то происходит — я неестественно расслаблен, поникший, и шея не в состоянии держать голову ровно.

Вот он, тот самый момент, к которому подобрался аж с третьего, сука, раза.

Я перестал чувствовать не только конечности, но и всё тело, в принципе. Бутылка и тлеющая сигарета поочерёдно рухнули на пол. Сердце неистово колотится, глаза окутались пеленой тьмы; затем пропал слух, дышал я хрипло, словно задыхаясь, и каждый следующий вздох — мог стать последним.

От колотящего сердца грудь вот-вот разорвёт на части.

Ещё чуть-чуть, и вот она — неотвратимая тьма. Я вижу и чувствую её, она тянет к себе. Она примет меня полностью в свои объятия, в свой вечный путь…

Из тела раздался щелчок, словно вынули пробку из ванной.

Спустя мгновенье содержимое всего тела вышло из пяти отверстий в теле.

Напор рвоты, вперемешку с желчью, вином и не переваренными таблетками залил и холст, и мольберт, и всё в радиусе своей досягаемости.

Задыхаясь и отплёвываясь, я покатился с кресла. Не в силах контролировать туловище, я остался лежать в луже собственной рвоты, попутно обделавшись и опорожнив мочевой пузырь.

***

Очнулся я в середине следующего дня. Первое, что приметил взгляд — сидящую возле головы и глазеющую на меня Матильду. Чудовищный и затхлый запах трёх агрегатных состояний продуктов человеческой жизнедеятельности вдарил в нос.

— Не сдох. Снова не сдох, — не веря в происходящее, шокировано и разочарованно произнёс я. — Такого быть не может!

Делать было нечего, а запах и остальные элементы, оставшиеся на мне и вокруг, въевшись в ковёр — никуда не исчезнут, пока я продолжаю лежать.

Нет, это Чистилище, а самый настоящий и полноценный Ад.

— Пиздец, — в сердцах и недоумении только и озвучил я.

Сколько попыток требуется, чтобы Смерть обратила на меня внимание?

Устранив нанесённый ущерб, я решил залакировать высохшую рвоту на холсте.

Чем не искусство?

«Разворот Дарвина в гробу» или «Тупой, но идеи тупее» и, мой фаворит, «Дурак и Жизни был не мил, и Смерть его не принимала».

Жаль было только трусы, штаны и несчастный ковёр, что не заслужил такого отношения с бесконечно бросаемыми в него окурками и разлитым вином, в качестве финального штриха кистью.

Кистью в руках идиота.

Без последствий для организма всё равно не обошлось: чудовищная слабость, жидкий стул и доселе неизвестный мне горький привкус, что оставили после себя все виды лекарств, безуспешно выпитых мною.

Ах да, я ещё и без аптечки остался. Счастье-то какое.

Если вчера я мог кое-как держать под контролем своё тело, чувствовать его, то сейчас — я даже ровно стоять не могу, не раскручиваясь вокруг оси своего тела, не говоря о том, чтобы держать что-то в руках.

Только с пятой попытки я смог донести телефон до стола, удерживая его в обнимку у груди.

Девочки писали, надо было что-то ответить. Анаста… Атанасия — молчит.

Я так и не открыл те сообщения, что были присланы мне после первой «смерти».

И нужно было заново собирать аптечку, а я даже вспомнить не могу, что в ней было.

Кое-как собравшись и дойдя до аптеки, только на этапе оплаты я подумал о целесообразности её наличия, в принципе.

Зачем мне аптечка, если я хочу умереть?

Нужно было думать дальше.

***

Дом, в котором я живу — довольно высокий, почему бы не дать гравитации возможность проявить себя в полной мере?

Даже мой страх высоты… страх упасть — не стал сопротивляться данным размышлениям. Чем не ирония жизни — взглянуть в лицо собственным страхам?

Доступ на крышу был свободным для жителей комплекса.

Ещё раз убедившись, что необходимые приготовления были выполнены, не оставив после себя никаких проблем и вопросов, я забрался на крышу с неизменными спутниками: бутылкой и сигаретами.

Я не обращал внимание на своё состояние, ведь, если бы не маниакальная фиксация на попытках уйти из жизни, с учётом всего того, что опробовал на себе — моё место за реанимацией или в палате интенсивной терапии, по соседству с палатами для душевнобольных, прости Господи.

Тело даже не ломило, оно ощущалось как желе, что пытаюсь удержать на скелете.

Я выхожу и дверь чуть не вышибает меня обратно, ветер разрывает всё вокруг своими ураганными порывами, будто недовольный моей нерешительностью.

Надо было посмотреть на прогноз погоды, чтобы?..

Вопрос остался открытым и застывшим в чертогах разума.

Найдя более-менее прикрытый частью козырька уголок, или это был не козырёк, — не важно, я сел под него так, чтобы не промокнуть насквозь, во время финальной, четвёртой, блять, рефлексии относительно жизни.

Ну и промокшую сигарету — не покуришь, в конце концов, а разбавленное дождём вино драматично смотрится лишь со стороны, но никак при употреблении вовнутрь.

И снова — ничего. Никаких мыслей, лишь надежда на конец.

Лишь бы получилось в этот раз, несмотря на абсурдность наличия каких-либо сомнений, однако, при четвёртой попытке — они более чем оправданы.

Если только не обнаружу в себе способность к полёту на пердящей тяге.

Всё было скурено и благополучно выпито, о чём бы я пожалел, будь живым, так как пищеварительная система и организм, в целом, преисполнены ненависти и протестом к их носителю после предыдущих пируэтов.