Эмили Тедроу – Талантливая мисс Фаруэлл (страница 49)

— Да. — Она вернула ордер седоволосому. — Продолжайте.

Бекки представляла себе, что сейчас творится в коридоре: помощники, секретари, бухгалтеры, все просто ошарашены.

Как это вышло? Что ее выдало, что и когда она сделала не так?

Позже Бекки обо всем узнала. При визите к гинекологу выяснилось, что месячные у нее неустойчивые и часто отсутствуют. Он назначил анализ, биопсию матки. Обычная процедура, но у Бекки открылось сильное кровотечение, и она два дня не вставала с постели. В офис сообщать не стала — никого не касается. Однако она не попросила помощника привезти ей почту; понадеялась, что хватит сил съездить забрать ее самой. Сначала проспала, потом решила, что съездит позже, и в конце концов подумала — можно, наверное, пропустить это дело, один-то раз.

В момент ее ареста Кен находился дома. В прихожей стояли два сотрудника ФБР и разговаривали по телефону, еще двое сидели в машине, припаркованной на участке.

Кен сидел на кухне. Мэри с детьми уехала к сестре в Сент-Луис. Ей хотелось, чтобы близнецы как можно дольше побыли в спокойной обстановке, прежде чем город узнает новости.

Две с лишним недели назад в кабинет Кена постучала Розалинда Макинтери из бухгалтерии: обеспокоенная, неуверенная. Он выслушал ее, предчувствуя недоброе. В тот день Роз позвонил ее помощник, а ему — стажер по имени Тревор, очень старательный паренек. Последние несколько дней Тревор работал на этаже Бекки; принимал телефонные звонки, регистрировал документы и отвечал на письма. Он и поднял трубку, когда позвонил почтальон и сообщил, что мисс Фаруэлл два дня не забирает почту.

— Ладно, — ответил Тревор. — Я заберу.

Отнес две пластиковые коробки в мэрию, открыл их и начал разбирать. Разложил все на старом столе миссис Флетчер, вскрыл конверты, вынул счета и письма, сложил их аккуратными стопками. Мама всегда говорила ему: «Будь нужным». Тревор рассортировал почту по отделам и большую часть разнес. Почти все.

Только вот с банковскими выписками не разобрался. С некоторыми все было ясно, но что, например, с этим счетом «Кэпитал девелопмент»? Положить его в стопку со всеми остальными или на стол мисс Фаруэлл? «Ей на стол», — подумал он. Хотя лучше, наверное, с кем-нибудь посоветоваться.

И Тревор попросил помощника бухгалтера взглянуть. Та обратилась к начальнице. Начальница пришла и забрала еще несколько выписок посмотреть повнимательнее (разворошила мои аккуратные стопки, подумал Тревор).

Кен не выходил из офиса почти до трех утра. В восемь часов, в компании двух адвокатов, позвонил в полицию. К тому времени, как Бекки, отлежавшись, вернулась в офис, ФБР уже возбудило дело. В течение следующих семнадцати дней они отслеживали каждое ее движение, прослушивали телефон, шаг за шагом вскрывали финансовую схему. И все это время Кен вынужден был улыбаться, шутить, общаться со всеми как ни в чем не бывало, проводить совещания. Не подавать вида.

Громко щелкнуло реле старого холодильника, он загудел, задребезжал, зашипел. И так каждые пять или десять минут. Кен слушал все это, не в силах пошевелиться, не решаясь спросить фэбээровцев, когда же они закончат.

Две с лишним недели он повторял следователям одно и то же: я все сделаю (хотя, конечно же, у него не было выбора).

Я сделаю все, что скажете. Прошу об одном — я просто не могу находиться там, когда это произойдет.

Да, Бекки Фаруэлл разрушила его карьеру и, скорее всего, разрушила бы его семью, но, сидя за кухонным столом, Кен Бреннан думал об одном: прямо сейчас он предает ее.

Бекки поняла, что Кена там нет, и ей тяжело было бы видеть его среди ФБР и полиции, толпившихся в офисе. Она чувствовала, что его нет рядом, даже когда приходилось произносить его имя. «Он бы не выдержал этого», — подумала она, поглядев на свои наручники.

Все кончено. Поймана. Мурашки по спине.

Может быть, у нее есть еще немного времени? Хотя бы несколько минут?

— Мне нужно в туалет. — Бекки произнесла это вежливо, четко и шагнула вперед. Никто не обратил на нее внимания.

— Простите. — Бекки повернулась, обращаясь к женщине-агенту, державшей ее за руки. — Мне нужно выйти.

Женщина передала ее просьбу начальнику, седому офицеру, который показывал ордер. Он кивнул: можно. Женщина-агент (Бекки узнала в ней одну из тех, что следовали за ней с парковки) сняла с нее наручники и вывела из офиса. Туалет находился напротив кабинета.

— Мне нужна моя сумка, — дрожащим голосом произнесла Бекки. Ей нужно добраться до сумки, ради этого она все и затеяла!

— Вы попросились в туалет, — ответила женщина ровным голосом.

— Не могли бы вы дать мне сумку? Коричневая, кожаная?

Молчание. Ее буквально толкали через коридор, шаг за шагом. Черт, все не так! Бекки увидела толпу людей, собравшихся у западной лестницы. Многие опустили голову, кто-то плакал. Стояли неподвижно, растерянные, потрясенные.

— Пожалуйста, подождите! — воскликнула Бекки. — Дайте мне мою… ой… Подождите!

Ее грубо схватили за руку и затолкали в небольшое помещение туалета. Одна женщина держала дверь в кабинку открытой, другая стояла в дверном проеме.

— Идите.

— Но я…

— У вас тридцать секунд, чтобы помочиться.

Такой ответ привел Бекки в чувство. Глупо было даже надеяться… что она попадет сюда одна, что ей дадут сумку и что будет немного времени — вытащить Туйсмана и последний раз насладиться изяществом и красотой.

Бекки расплакалась — из-за собственной глупости. И еще потому, что пришлось задрать юбку и снять нижнее белье перед двумя незнакомыми (и вооруженными!) женщинами. Пришлось приседать (а они смотрели!) и мочиться при открытых дверях кабинки и туалета, наверняка ее видели из коридора, где собралась вся мэрия. Она плакала и ругала себя, а ее бесстрастные, равнодушные стражи стояли тут же, и Бекки вдруг осознала, как с этого момента изменится ее жизнь.

Глава 32

Пирсон

2012–2014

Каждый день к дому, который пока еще формально считался собственностью Фаруэлл, подъезжали и уезжали автомобили: машины местной полиции и полиции штата, внедорожники службы по поимке преступников и седаны ФБР без опознавательных знаков. Парковались везде — на мощеной дорожке, на траве, где угодно за пределами огороженной зоны вокруг амбара.

Полицейские стояли на каждом углу Каунти-роуд и разворачивали все машины СМИ. Местные, неместные — любопытные здесь не нужны.

Следователи сняли двери амбара, огородили его цветными пластиковыми конусами, установили огромные лампы. Цветными лентами обозначили входы. С нижнего уровня выносили ящик за ящиком. Стояли небольшими группами, что-то деловито обсуждали. Делали замеры, фотографировали, записывали. Закрыли все брезентом, поставили раскладной стол — получилось что-то вроде участка отгрузки. Переставляли свои машины, чтобы освободить дорогу автопогрузчику.

Операция длилась несколько месяцев. ФБР вывезло все произведения искусства. Затем геодезисты сделали оценку самого арт-амбара, чтобы определить, насколько серьезной была реконструкция, какие работы потребовались для строительства нижнего этажа. Потом сняли брезент и убрали ограждения.

Одну из дверей амбара так и не поставили на место. Просто прислонили, а не навесили на верхнюю направляющую, и крыша просела. Хорошая крепкая дверь, стоит не на месте, не держит раму. Хэнку бы не понравилось. Он терпеть не мог, когда бросают как попало инструменты.

Бекки часто думала об этом, глядя на опустевший амбар; снаружи он оставался все таким же: красный, деревянный, среднего размера. Иногда представляла себе, что внутри все по-прежнему: то же самое место, где когда-то размещался их бизнес «Фаруэлл. Сельскохозяйственное оборудование». Если не обращать внимания на просевшую крышу амбара и полицейскую машину рядом с ним.

Однажды утром, ближе к концу срока домашнего ареста, Бекки внезапно проснулась. Села, прислушалась. Прокралась к шторам, выглянула во двор, посмотрела на дорогу: вроде бы пусто. Нет — кто-то медленно подходит к дому. Бекки ахнула, впопыхах набросила халат и помчалась вниз по лестнице.

Распахнула входную дверь.

— Ингрид!

Ингрид шла по мощеной дорожке. Прикрыла глаза рукой от солнца, увидела Бекки. Остановилась, потерла поясницу.

— Пожалуйста, — произнесла Бекки.

Помедлив секунду, Ингрид кивнула и вошла в дом. Они не виделись и не общались почти два года.

— Скажи, за вами тоже следили… и всякие неприятности?

— Нет, — произнесла Ингрид не очень приветливым тоном, так что Бекки не стала рассказывать, что здесь у нее часто появлялись незнакомые машины — кто-то приезжал поглазеть, кто-то выкрикивал проклятия и бросал мусор на газон. А однажды оставили на ступеньках дома собачье дерьмо.

— Я так рада, что ты пришла, — быстро сказала Бекки. — Ты читала мои сообщения, письма? Я не знала, захочешь ли ты меня видеть.

— Не читала. И видеть тебя не хочу. — Ингрид говорила спокойно, сухим голосом. Она прошла из прихожей в гостиную и остановилась, окинув ее взглядом. Из дома забрали все ценное. На ковре темнели места, где раньше стояла мебель. Из книжного шкафа исчезли книги, из серванта — обеденный сервиз. Стеллажи и кладовки опустели.

Бекки ждала письма от Ингрид — неделями, месяцами; потом поняла, что его не будет. Почту она получала чуть ли не каждый день — горы писем от разгневанных горожан, растерянных и потрясенных бывших знакомых. Казалось, написали все, кого она когда-либо знала. Бекки перебирала конверты, но почти никогда их не вскрывала. Хотя однажды, когда она взяла в руки конверт с надписью «Отправитель: Д. Марнер», сердце сжалось. Диана Марнер, учительница математики. Возила Бекки на математические олимпиады, курила легкие сигареты; и в конце концов поняла, что у ее ученицы свой собственный путь. Бекки стояла в прихожей и долго держала это письмо в руках, прежде чем бросить его на пол вместе с остальными.