Эмили Тедроу – Талантливая мисс Фаруэлл (страница 32)

Идиотка! Забыла про самое обыкновенное любопытство — люди любят совать нос в чужие дела. Чем шире становился бизнес — а в прошлом месяце Бекки заключила сделок на шестизначную сумму, — тем больше ею интересовались. И если агенты, владельцы галерей и художники вдруг заподозрят, что источник происхождения ее денег сомнителен, они не станут иметь с ней дело. Сколько бы ни лежало на счету в «Кэпитал девелопмент».

Глава 20

Пирсон

1995

В тот день, когда ей привезли полотно Эрика Фишля, ассистент галереи, сопровождавший доставку из Нью-Йорка, по просьбе Бекки оставил его нераспакованным на первом этаже арт-амбара. Картина так и пролежала в ящике — почти месяц, пока за ней не приехали грузчики нового владельца. Бекки продала ее без всякого сожаления.

Как выяснилось, чтобы наконец заполучить Фишля, нужно полностью потерять к нему интерес. «Единственная его ценность, — сказала себе Бекки, — имя художника и то, что когда-то его картины были «голубой фишкой». Теперь — нет». Но она приобрела нечто более ценное: зрелое восприятие. То, о чем твердил ей Мак. Этим и отличаются настоящие коллекционеры.

«Мне следует себя поздравить», — подумала Бекки, глядя, как забирают ящик с картиной Фишля.

Глава 21

Чикаго

1996

На голосовую почту пришла целая куча сообщений (мобильник Бекки использовала только для своего арт-бизнеса), и она решила начать с последнего. Обычно она сортировала записи, смотрела, что важно, что нет, — решить какой-то вопрос, оформить сделку или с кем-то связаться. Сегодня, десятого октября, сидя у себя в кабинете в мэрии, она слушала все подряд.

«Не могу поверить… хотя понимаю — когда-нибудь это случилось бы».

«Риба, ты всегда была ему дорога. Очень дорога. И если бы он только мог…»

«…Встретимся в кофейне. Черт, или выпить в такой день? Он присоединился бы, правда?»

Она нажала «Стоп». Вернулась к первому сообщению и стала слушать с начала. Ей было… больно.

«Риба? Мак умер. Вчера вечером. Говорят, не мучился, это ведь что-то значит? Прошу, позвони. Мне очень тяжело».

Бекки выключила голосовую почту. Миссис Флетчер что-то спросила у нее, Бекки не ответила.

Остаток дня она, как обычно, занималась делами в офисе. Звонила членам совета, зашла к Кену напомнить о документе, который им нужно доработать, даже провела запланированную встречу — следовало пересмотреть прогноз бюджета на первый квартал следующего года. И весь день внутри у нее крутилось: «Мак умер. Мака больше нет». Смесь сожаления, печали, гнева.

Самое странное — она все время представляла себе, как сам Мак отреагировал бы на такое известие.

«Ужасное горе, — произносит он безупречно печальным голосом, — просто невыносимо». А спустя мгновение в его глазах вновь зажигается озорной огонек: Мак вернулся в привычную обстановку. Сплетни, пикантные истории и все такое прочее. О, Мак.

Четыре дня спустя Бекки сидела в Линкольн-парке, в старом пабе «Четыре фартинга», который, насколько она помнила, друзья Мака никогда не посещали раньше. Бекки так и предполагала — она пойдет туда после церемонии прощания, может быть, выпьет чашечку кофе, а затем сбежит. Мероприятие было организовано «на скорую руку» и прошло довольно быстро; прежние места, где они собирались, — «Красный лев», «Катерина» и другие — закрылись или же работали, однако при новом руководстве не осталось и следа от уютной атмосферы. После мрачной церемонии в похоронном зале на западной стороне все поспешили на улицу, кутаясь в пальто и дрожа под холодным осенним ветром. Кто-то неуверенно окликнул Бекки через открытую дверцу такси. Так она и попала в эту компанию.

Ближнее окружение Мака, примерно человек двадцать, — он называл их «бандой» и любил проводить с ними время.

В пабе они пили джин и дешевое красное вино, вспоминали и пересказывали старые байки. Бекки села немного поодаль, потягивая виски и глядя в окно. Через дорогу виднелся небольшой сквер с полуразрушенным фонтаном, который все еще работал, хотя в этом году рано похолодало. Струя воды била вверх на небольшую высоту и падала в чашу.

Энди Морс из галереи «Пэйп Стюарт», высокий, сутулый, подсел к Бекки. Оперся рукой о стойку, изогнулся (так изгибают торшер, чтобы направить светильник) и говорил без умолку. Рынок пошел вверх, все снова продают и покупают, цены растут. На прошлой неделе стартовая цена на Джаспера Джонса практически равнялась резервной цене, это всем понравилось, зал даже поаплодировал.

Не он один в их компании радовался происходящему и нервно посмеивался — ведь совсем недавно многие из присутствующих были близки к катастрофе. А теперь, как и прежде, через их руки проходят произведения искусства и деньги. Жаль, Мак не узнает, что все наладилось, говорили они и поднимали за него бокалы.

«Он знал», — подумала Бекки. Несмотря на то, что слышала о Маке в последнее время: он не следил за рынком, месяцами лежал в больнице. Он знал, что рынок восстановится.

Энди продолжал говорить. Бекки слушала его вполуха и думала про похороны: как началась служба, как все наконец перестали шептаться и посмотрели на священника у алтаря. Бекки стояла в заднем ряду и разглядывала пришедших. Мэл, Кристоф, Аннет, Джон и Аллан, Уэйн, даже Кэрол П. В полном трауре, с печальными лицами. Очень много народу. Почему же ей показалось, что пришло мало людей? В проходах расставили дополнительные стулья, и все ряды были заполнены; по обе стороны от полированного гроба стояли цветочные композиции размером с небольшие деревья. Маку понравилось бы: молодые (или молодящиеся) мужчины с влажными от слез глазами и подрагивающими плечами мужественно сдерживают рыдания. Как плохие актеры в плохой пьесе.

Прочитали уже третью молитву на латыни; Бекки вдруг поняла, что сюда пришли все, и она больше никогда не испытает прежнего настороженного ожидания — кто следующий толкнет дверь в кафе «Йоши». Или как бывало позже — в ее теперь уже потерянное временное пристанище в Чикаго. Не нужно заучивать имена, запоминать лица. Не будет сплетен, забавных историй, страха, что она сделает что-нибудь не так. Не испытает больше того восхитительного чувства — надежды? — возникавшего всякий раз, когда звонил швейцар.

Священник произносил фразы на мертвом языке. Бекки откинулась на спинку скамьи и с сожалением отметила: все эти люди, к которым она когда-то отчаянно стремилась присоединиться (компания не менее увлекательная, чем само искусство — так ей казалось раньше), навевали скуку. Н-да. Она правильно сделала, что отказалась от квартиры, перестала бывать в Чикаго. Хотя в то время думала, что дело только в деньгах.

Чтобы отвлечься, Бекки начала читать лежащую у нее на коленях небольшую книжечку, которую выдали на входе. Памяти Фредерика Паллизера (Мака), любимого друга, брата, дяди. Оформлено со вкусом; расписание, кто и какие молитвы читает, цитаты друзей и коллег, восхваляющих Мака — веселый, жизнелюбивый, тонкий ценитель искусства, владелец коллекции мирового уровня, щедрый наставник бесчисленных последователей, все они понесли тяжелую утрату. На последних двух страницах — некоторые из работ художников, которых Мак «поддерживал», оставив в наследство открытые им таланты, без него эти таланты могли бы остаться незамеченными.

На последней странице — репродукция картины Петера Уэнда «Стена в голубых тонах», выставлялась в галерее Гагосяна и была продана мгновенно. Бекки глядела на картину и ждала — может быть, ей вновь станет больно.

Конечно, они виделись после встречи в его кабинете. На концертах, на вечеринках, иногда даже за одним столом. Бекки вела себя подчеркнуто дружелюбно, здоровалась с Маком, но игнорировала все его реплики — ей было с кем поговорить. Он все больше отступал на второй план и уже не входил в ее ближний круг. Ей нравилось бывать в других компаниях, общаться с гораздо более интересными людьми, и не только в Чикаго. Боль от первого предательства (скрываемая за ослепительной улыбкой) понемногу стихала, пока (наверное, Мак и догадывался) не прошла совсем.

В похоронном зале, глядя на «Стену в голубых тонах» Уэнда, Бекки уже почти не чувствовала этой боли. Может быть, лишь крохотную ее частичку.

— У тебя есть набросок Пикабиа, — небрежно произнес Энди Морс.

Да, Бекки включила его в самую последнюю подборку фотографий, которые регулярно отправляла по списку рассылки — предложения о продаже.

— Сорок на двадцать сантиметров? Мой клиент…

— Сорок четыре, — поправила Бекки. По тротуару мимо фонтана, взявшись за руки, быстро прошла парочка. На фонтан они не взглянули.

— …мой клиент очень заинтересовался серией «Прозрачность».

— Я тебя слушаю.

Интересно, эти прохожие заметили фонтан? Удивились — почему он все еще работает? Могли бы остановиться, понаблюдать — как струя воды раз за разом поднимается вверх, хоть и невысоко.

Энди Морс, довольный, начал с четырех тысяч. Бекки, ты же понимаешь, я предложил бы больше, но без предварительного одобрения клиента… Да, картина хороша, вот только образ «женщина на лошади» не так уж и… Кроме того, ты наверняка заметила — справа рисунок немного выцвел.

Бекки сказала: восемь. Морс галантно запротестовал. Она предоставила ему свободу действий — пусть предлагает. Энди, конечно же, не хотел сразу называть максимальную цену. Бекки заранее знала, сколько попросит за картину и на какой сумме они сойдутся. Он предложил четыре тысячи девятьсот девяносто девять, она повторила: восемь. Итог: семь тысяч четыреста, и было видно, что Морс не очень доволен сделкой, в отличие от Бекки (меньше года назад она заплатила за набросок пять тысяч долларов). Теперь все ее сделки проходили так: только победа. Ну, а для другой стороны — поражение.