Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 41)
Первый (и наиболее широко известный) контекст – это финансовые трудности, которые испытывало аббатство в Бери в конце XII века; трудности эти весьма заметны на фоне длительного соперничества с находившимся в том же диоцезе Норвичем. Второй контекст – потенциально важная роль, которую в Бери в то время играли евреи, особенно в связи с доходным монетным двором в аббатстве. Третий и столь же существенный фактор – это значение кровавого навета для юридических и феодальных связей аббатства Бери.
Монахи знаменитого аббатства Бери-Сент-Эдмундс, находившегося всего в сорока милях от Норвича, возможно, слышали историю Уильяма от других людей; не исключено, что они читали только что законченное «Житие» юного подмастерья, написанное Томасом Монмутским; быть может, кто-то из них присутствовал на богослужениях в честь Уильяма. Несомненно, норвичские монахи пытались распространить культ своего святого покровителя (а вместе с ним и историю о ритуальном убийстве) путем сложных церемониалов, куда входили все уже упомянутые элементы: они несколько раз переносили останки Уильяма в разные части собора; основали в его честь большую часовню в пригороде Норвича; записывали свершение чудес; появлялись вторичные святыни, к которым прикасался святой; возможно, монахи путешествовали с этими реликвиями по городам и весям; предлагались толкования видений, в которых являлся святой юноша; прихожан поощряли ставить ему свечи; его алтарь украсили ковром. Епископ Уильям собрал деньги, чтобы отремонтировать церковь после пожара 1170 года, но четверть века спустя после его рукоположения в епископы – и двадцать лет спустя после его пылкой защиты Симона де Новера на суде в Лондоне, – его время уже подходило к концу. Поэтому с поощрения и одобрения самого Тарба норвичские монахи решили почтить своего епископа и прорекламировать нового покровителя аббатства, составив официальное «Житие» на основе заметок о чудесах Уильяма, которые так старательно собирал брат Томас. Это стало кульминацией двадцатилетних усилий повысить статус мертвого юноши и распространить его историю. Монахи были горды и довольны тем, что епископ, который первым приветствовал «их великое сокровище», сможет увидеть и одобрить работу братии, а также внести в нее свой вклад.
Несмотря на все усилия, история Уильяма разошлась не слишком широко. Насколько можно судить, текст «Жития» стал известен только в небольшом районе Восточной Англии. Единственная дошедшая до нас рукопись, видимо, хранилась в цистерцианском аббатстве Сибтон в Суффолке и была передана в дар местной приходской библиотеке в XVIII веке[799]. В то время Норвичское аббатство располагало собственным списком, который потом исчез[800]. Сохранившийся кодекс представляет собой собрание житий святых XII века, чьи дни отмечались весной (Годрик Финчейлский, Вульфрик Хейзелберийский); такие сборники были весьма распространены в Восточной Англии последней четверти XII века; видимо, предполагалось, что они будут служить своеобразными справочниками[801]. Другие тексты в кодексе создавались между 1169 и 1180 годами. Аббатство Бери-Сент-Эдмундс в Суффолке могло быть одной из немногих обителей, стремившихся получить собственный список «Жития». Там имелся большой скрипторий, где старались собирать все существующие тексты, и монахи часто давали книги взаймы другим обителям. Одно время исследователи полагали, что дошедший до нас список был сделан в Бери.
Именно в Бери история юного подмастерья породила культ младенца, Роберта Берийского, сравнимый с культом Уильяма Норвичского. Как уже отмечалось, Норвич и Бери долгое время связывали как сотрудничество, так и соперничество. Начиная с XI века аббатство Бери удачно уклонялось от постоянных попыток Норвича утвердить свою власть над богатым соседом[802] и достигло удивительных успехов в отражении подобных атак. Например, оно не подчинилось Норвичу в 1175 году, когда там появился новый епископ, к которому чрезвычайно благоволил король. Но Бери удалось отстоять свою независимость с помощью папы Александра III, даровавшего обители особый статус «аббатства, настоятелю которого пожалована митра». Епископская митра настоятеля Бери ясно показывала всем, что он не подлежит юрисдикции Норвича. Его преемнику пришлось подтвердить это епископское право – столь важное для него, что он настаивал, чтобы эта митра была четко видна на его резном изображении. К 1180‐м годам аббат Бери был освобожден от контроля не только епископа Норвичского, но также архиепископа Кентерберийского и папского легата[803].
Создание аббатством Бери культа своего собственного юного мученика Роберта объяснялось непрерывным соперничеством с Норвичем. Видимая популярность Уильяма, а также желание Бери создать центр почитания другого святого в противовес ему представлялись достаточным объяснением превращения младенца, брошенного в колодец, в святого чудотворца. Но, как уже указывалось, Бери и Норвич не только соперничали, но и сотрудничали. У двух ведущих бенедиктинских обителей Восточной Англии было много общего, они охотно делились друг с другом рукописями. Не исключено, что в XII веке аббатства не только состязались друг с другом, продвигая культы собственных юных мучеников, но и взаимно подкрепляли свои позиции[804]. Роберт служил более важным целям, нежели простое соревнование с Норвичем (которое Бери, по всей видимости, выиграло).
Хотя в аббатстве опирались на историю Уильяма Норвичского и предполагали, что горожанам и паломникам юный подмастерье известен, культ маленького мученика в Бери возник при существенно других обстоятельствах и служил своим создателям в иных целях. Хотя сегодня он известен мало, в Средние века почитание крошки Роберта Берийского было, видимо, более последовательным и более значительным, чем культ его предшественника из Норвича. Ключевым элементом в Бери стала роль евреев, которые активно занимались не только ссудным делом, но также обменом и чеканкой монеты.
Роберта впервые упоминает современник тех событий Жослен из Брейклонда, монах аббатства Бери, оставивший яркое описание своей эпохи, включая знаменитый словесный портрет аббата Самсона Берийского. В своей «Хронике» Жослен не приводит никаких подробностей о предполагаемом младенце-мученике, отсылая читателей к написанному им отдельному «Житию» святого, которое так и не было обнаружено[805]. «Хроника» брата Жослена, напротив, широко доступна. В Бери с нее сделали список, а впоследствии часто издавали как целиком, так и во фрагментах, и переводили с латыни, так что имя Роберта – но не его история – упоминалось весьма часто[806].
Мало кто обращал внимание на Роберта, поскольку о нем так мало известно, и нет никаких сведений, которые выделяли бы его из ряда последующих жертв. Если судить по «Хронике» Жослена, исторический контекст представляется простым и понятным. Обитель Бери находилась недалеко от Норвича, и обвинение было выдвинуто в тот промежуточный период, когда в аббатстве не имелось настоятеля, а его долги местным евреям росли. В следующие десять лет новый аббат Самсон получил королевское дозволение изгнать евреев из Бери – в тот же год, когда по всей Англии совершались зверские массовые убийства евреев; наиболее кровавая резня произошла в Йорке и Лондоне, но в Бери также было убито пятьдесят семь евреев. В таком контексте историки рассматривали обвинение в ритуальном убийстве как предвестие суровой политики будущего аббата Самсона и не обращали особого внимания на то, как именно монастырь распространял почитание Роберта, в том числе основав часовню в его честь. Часто подчеркивается связь между долгами и обвинением 1181 года, с одной стороны, и резней евреев в Бери в 1190 году – с другой; данные события произошли за целое столетие до изгнания евреев из Англии, но ученые часто смешивают эти две даты, и отсюда следует, что они трактуют указанные факты как аспекты единой тенденции, по сути своей синхронные и отражающие одинаковые обстоятельства. Они заключают, что нападения на евреев и в Блуа, и в Бери совершались исключительно или главным образом по финансовым мотивам, представляя собой вспышку насилия со стороны толпы. Такие же события в последующие столетия будут происходить почти по всей Европе, и поэтому история Роберта Берийского, на первый взгляд, не заслуживает особого внимания. Но и в Норвиче, и в Блуа, и в Париже дело заключалось не только в вопросах экономического характера, например в выплате краткосрочных долгов, но также и в проблеме утверждения определенных прав и определенного типа власти.
Если Роберт Берийский и упоминается в позднейшее время, то лишь в связи с религиозной историей евреев. Он не фигурирует в изысканиях о культах святых, в работах, посвященных истории Бери, Восточной Англии или средневековой гражданской идентичности[807]. Часто утверждается, что в средневековых хрониках «дается недостаточный контекст для анализа и истолкования» самых ранних обвинений в ритуальном убийстве[808]. Автора недавно вышедшего нового перевода хроники брата Жослена евреи Бери не интересуют, а другие исследователи почитания святых в XII веке и народных культов, отраженных в искусстве и богослужениях, не считают Роберта достойным дальнейшего изучения. Но эпизод с Робертом имеет более существенное значение для истории Бери и Англии, чем для истории евреев, и сохранившиеся скудные данные свидетельствуют о том, что в тот период его почитание было теснее связано с местными властями и политикой, нежели чем с народной религиозностью и культами святых[809].