Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 40)
Подводя итог, можно сказать, что сожжение евреев в Блуа в 1171 году явилось официальным, тщательно выстроенным событием; казнь могла сопровождаться торжественной процессией к кострам, расположенным, согласно церемонии проведения аутодафе, принятой в позднесредневековой инквизиции, в нескольких местах[785]. Такая процессия также соответствовала бы традиции празднования Вознесения (Святой четверг), когда прихожане крестным ходом торжествовали окончательную победу Христа над дьяволом, восшествие на небеса через сорок дней после Пасхи. Нет никаких указаний на то, что в Блуа имели место буйство толпы или народный мятеж, как это часто происходило во время подготовки к крестовым походам. Аутодафе сопровождалось там всеми надлежащими церемониями и процедурами. Должно быть, присутствовало множество свидетелей, как это случалось, к примеру, при подписании дарственной грамоты: публичное собрание под начальством графа Блуаского, в присутствии его баронов, горожан и религиозных советников[786]. В сохранившихся документах говорится, что аутодафе совершилось до рассвета, вероятнее всего, после заутрени. Возможно, число свидетелей было ограничено избранной группой церковных и государственных чинов[787].
Аутодафе отражало и воплощало в себе суд Божий. Обе религиозные группы толковали его по-своему. Христиане отмечали злодейства предполагаемых преступников. Евреи назвали умерших мучениками за веру и ответили на проповеди христиан, уточнив собственные толкования происшедшего[788]. Они подчеркивали взрослый возраст жертв, а не их невинную юность. Особое внимание уделялось только двум из трех мучеников, чтобы отойти от ассоциации с отроками в пещи огненной из Книги пророка Даниила и провести иные библейские параллели. Евреи также настаивали на том, что святых и ученых, изучающих Тору, не пожрал огонь, и разработали мотив «неподвластного огню мученика». С их точки зрения, аутодафе не только идеализировали определенную форму мученичества, но и противостояли христианской точке зрения, изложенной у хрониста Ариульфа из Сен-Рикье (ум. 1143): «[Мощам святых] никоим образом не вредил огонь, и их нельзя было сжечь». Христиане, в отличие от евреев, полагали, что видят, как тех терзает огонь чистилища[789].
И евреи, и христиане широко распространяли вести об аутодафе в Блуа, но по разным причинам. Христиане устроили намеренно публичные суд и казнь, чтобы провозгласить ортодоксальность и независимость Тибо V. Евреи в письмах сообщали своим единоверцам о случившемся, предупреждая их о грозящей опасности. И евреи, и христиане были заинтересованы в том, чтобы весть об аутодафе разошлась как можно шире. Выдвинутые в Блуа обвинения в кровавом навете привлекли гораздо больше внимания, чем убийства Уильяма Норвичского или Гарольда Глостерского, вызвавшие весьма скромный отклик. Аутодафе стали одним из немногих деяний Тибо V Блуаского, которые сочли нужным упомянуть французские христиане; они явно произвели огромное впечатление в Париже, а также в долине Луары. Для евреев же поэтические тексты, сложенные после аутодафе, послужили образцом позднейших произведений, посвященных мученикам[790].
Христианская аудитория была важна для средневековых евреев, прославлявших сожженных в Блуа как мучеников за веру, а не жертв светского суда. Более раннее еврейское законодательство отражало безразличие к иноверцам, но в этот период мученичество «было намеренно и четко направлено на христианский мир»[791]. Все ставится на службу истолкованию – место, запах, вид и даже звук. Восхваляющая Господа молитва «Alenu l’Shabeah», которую пели мученики, когда вокруг них вздымались языки пламени, стала ежедневной памятной молитвой в еврейском богослужении[792]. В ней Господа прямо благодарят за то, что Он сотворил евреев отличными от всех других народов мира, которые не знают истинного Бога. По сообщениям евреев, христиане, пришедшие на аутодафе, говорили про великолепную музыку. «Когда пламя разгорелось, евреи запели в один голос; их голоса вознеслись в прекрасном песнопении. Христиане приходили и рассказывали нам об этом, спрашивая: „Что это у вас за прекрасная песня? Мы никогда не слышали столь сладких звуков“»[793].
На другом уровне этот вопрос о музыке, сохранившийся в еврейских свидетельствах о событиях в Блуа, отражает знание евреями христианских апокрифов, не входящих в иудейскую Библию. Между стихами 23 и 24 главы 3 Книги пророка Даниила в христианских версиях ветхозаветного канона включены молитва Азарии и песнь трех отроков, «benedictus es domine and benedicite laudamus», превратившиеся в канты[794]. Таким образом, в своеобразном средневековом песенном «турнире» еврейская «Alenu» имплицитно противопоставляется христианскому «benedictus». Возможно, еврейскую «Alenu» включили в христианскую драму вскоре после этого чудовищного события именно затем, чтобы возразить против утверждений евреев об исключительных свойствах и песни, и тех, кто ее пел, и заявить обратное. Спустя десять, самое большее двадцать лет христиане, которые, возможно, видели аутодафе в Блуа или слышали про него, уловили отзвуки торжественной иудейской «Alenu» в звуках латинского плача (
Первоначально костры в Блуа воспринимались евреями как акт политического произвола, против которого нужно было сражаться силами разума. Но затем, пока в воздухе еще висел дым, тела детей были погребены под развалинами дома, а дымящиеся останки раввинов лежали на земле подле уничтоженных книг, на произошедшее начали смотреть иначе. Событие это обратилось в проблему прегрешений евреев, а не политического произвола. Поэтому реакцией на трагедию стало покаяние. Еврейские общины во Франции немедленно наложили на себя посты, а также ввели постоянный ежегодный пост в память о жертвах (столь же важный, как и пост Гедалии); было решено ограничить роскошь одежды и размах празднований; евреев Лотарингии призывали поступать так же[797]. Пятьсот лет спустя все польские евреи постановили поститься в двадцатый день сивана в память жертв Блуа, чтобы почтить своих современников, ставших жертвами резни, устроенной людьми Хмельницкого в 1648 году. По этой причине молитву (
И христиане, и евреи запомнили именно наказание, а не предполагаемое преступление, ритуальное убийство. До нас почти не дошло деталей обвинения, потому что Тибо Блуаскому прежде всего важна была именно кара. В его глазах евреи уже были виновны в грехе богоубийства, в ереси – просто в силу своего существования. Граф должен был проследить, чтобы ересь не прокралась в его владения, и пребывать, подобно своим предкам, гарантом ортодоксии. Аутодафе одновременно удовлетворяло потребность Тибо в деньгах и публично демонстрировало его благочестивые цели.
Обвинение в ритуальном убийстве в Блуа и сожжение предполагаемых убийц на костре стало ключевым событием в истории христианско-еврейских отношений, и в нем также проявилось изменение отношений между королем Франции и его вассалами. Историки потратили столько усилий на поиск интертекстуальных влияний в доступных источниках, что перестали замечать, какое воздействие это аутодафе произвело на зрителей. Еще прежде, чем были сложены какие бы то ни было тексты о ритуальных убийствах, вид, звук и запах костра в Блуа отпечатались в умах французских христиан и подтвердили для них истинность выдвинутых против евреев обвинений. Хотя события в Блуа – предполагаемое убийство местного ребенка – внешне находились в юридической и светской плоскости, особую значимость им придало церковное поминовение. В Блуа, как и в Норвиче и в Глостере, религиозный и светский элементы были неразрывно связаны.
Глава 7
Бери-Сент-Эдмундс
Пока новости о сожжении евреев в Блуа в 1171 году распространялись по северной Франции, норвичские монахи вносили последние штрихи в массированную рекламную кампанию своего предполагаемого маленького святого. Судя по всему, наибольшее влияние их деятельность оказала на соседний церковный центр Бери-Сент-Эдмундс в Суффолке, где в 1181 году тоже было выдвинуто обвинение в ритуальном убийстве. Еще около десяти лет спустя более пятидесяти евреев погибли во время бунтов и резни в Бери после коронации Ричарда I. Итак, представления о том, что евреи совершают ритуальные убийства, постепенно распространялись в англо-норманнском обществе: в 1150 году в Норвиче впервые заговорили о подобном детоубийстве; в 1170‐х годах было написано и стало распространяться «Житие» Уильяма; в 1181 году кровавый навет возник в Бери; в 1190 году там же произошла резня евреев. И в Бери, и в Норвиче кровавый навет объединил монахов общей целью и укрепил их институциональную идентичность.
Свидетельства того времени об обвинении в ритуальном убийстве, выдвинутом в Бери-Сент-Эдмундсе в 1181 году, содержатся в одном-единственном предложении в хронике Жослена из Брейклонда, местного монаха, который также написал «Житие и страсти» предполагаемой жертвы, Роберта Берийского; текст Жослена так и не был найден. Сохранилось лишь единственное позднесредневековое изображение ребенка-мученика. Поэтому о юном Роберте Берийском впоследствии практически не писали. И если мы хотим понять, что же именно и почему произошло и в чем важность случившегося, нам придется исследовать контекст предполагаемых событий, изучить непосредственно связанные с ними исторические, общественные и экономические обстоятельства и внимательно присмотреться к их участникам. Как мы увидим, обстоятельства в Бери значительно отличались от ситуации в Норвиче, Глостере и Блуа. Хотя о Роберте почти ничего не известно, в некоторых отношениях его история была для выдвинувших обвинение в Бери важнее, чем остальные изученные нами нарративы о предполагаемых жертвах.