Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 36)

Предположение, что Пюльселлина могла предоставлять Тибо финансовую помощь, а не любовные утехи, вполне соответствует тому, что нам известно о евреях того времени: многие еврейские вдовы занимались банковским делом. Это не означает, что в отношениях графа и процентщицы не было и любовного элемента[707]. И по годам, и по своей самоуверенности Пюльселлина кажется подходящей графу женщиной. Аликс не было еще и двадцати, а графу Тибо уже за сорок, и, возможно, именно поэтому его влекло к «надменной» еврейке; к 1171 году у Пюльселлины было двое детей, и, вероятно, она уже овдовела[708]. Когда она оказалась в темнице вместе с остальными евреями, ей запретили видеться с графом; отсюда следует, что их связывали, по-видимому, не только финансовые отношения: «Всех евреев заковали в цепи, кроме Пюльселлины, – пишет Эфраим из Бонна, – но слуги правителя, надзиравшие за ней, не позволяли ей даже поговорить с ним, боясь, что она может убедить его передумать»[709].

Нельзя исключить, что опасения местного населения по поводу связи графа с еврейкой усугубились тем, что Тибо с женой не могли произвести здорового наследника мужского пола. По мере того, как графства Блуа и Шартр втягивались в орбиту власти короля Людовика, отсутствие наследника обретало серьезные политические последствия[710]. В 1171 году у Генриха и Марии было уже двое детей, в отличие, судя по всему, от Аликс и Тибо. Тем не менее, услышав об аутодафе в Блуа, король Людовик проклял своего зятя: «Пусть и он, и его потомки весь год будут бесплодны» – суровое проклятие от короля, который двадцать три года ждал рождения сына[711]. Пока что у Тибо была только дочь Маргарита, появившаяся в 117 году, за год до аутодафе, но, наконец, в 1172 году родился сын Людовик, взошедший на графский престол после своего отца[712]. Если графа действительно обвиняли в супружеской измене, то, возможно, после рождения дочери (а не сына и наследника) Тибо чувствовал необходимость подтвердить свое религиозное правоверие жестоким и публичным образом, как бы доказывая, что он не был околдован Пюльселлиной. И графиня, и городская элита, скорее всего, волновались не из‐за любовной интрижки, а из‐за угрозы независимости графства.

Источником враждебного отношения к евреям в Блуа являлись, по всей видимости, не эксплуатируемые земледельцы, а небольшая группа населения, обладавшая властью и высоким общественным положением, так называемые сограждане[713]. Ивритское выражение b’nei ha’ir («сыны города»), вероятно, относится к политической элите графства – не к обычным купцам, но тем, которых Тибо и Аликс в своей отступной грамоте именовали на латыни «люди родины» (hominibus istius patriae)[714]. Это были, предположительно, бароны Тибо, а также семьи, из которых происходили его сенешаль, мажордом, казначей, маршалы, камергеры, канцлер, провост и кастелян[715].

Сильное влияние на ситуацию также имела ближайшая советница Аликс, ее няня или наставница, представительница той же элиты, формировавшая у юной графини враждебное отношение к евреям. По всей видимости, эта женщина являлась не ее кормилицей (nutrix), но уважаемой наставницей из рыцарской семьи (nutricius) – то есть она играла важную роль в воспитании Аликс, как это явствует из практики соседних графов д’Анжу[716]. Личность этой наставницы неизвестна, но, скорее всего, она принадлежала к аристократии графства; возможно, она была монахиней в аббатстве Сен-Ломер в Блуа, куда сделала большой вклад бабка Тибо Адела, дочь Вильгельма Завоевателя[717]. По всей вероятности, именно в этой обители и воспитывалась Аликс после того, как еще маленькой девочкой была обручена с графом Тибо. Не исключено, что графиня и ее наставница, возможно, могли брать деньги в долг у Пюльселлины, а в письме еврейской общины Орлеана говорится, что последняя «сурово обходилась со всеми, кто к ней обращался»[718]. В то время религиозные женщины особенно часто сталкивались с недостатком средств[719]. Если в 1170 году епископ Тарб и монахи Норвича действительно привезли мощи своего юного покровителя Уильяма во Францию, они, вероятнее всего, посетили и Сен-Ломер.

Светские придворные и церковники, окружавшие Аликс и Тибо, располагали средствами, у них имелись мотив и возможность выдвинуть против местных евреев обвинение в убийстве. История Уильяма подсказала бы им, как именно это можно сделать. В любом случае представляется очевидным, что финансовые соображения были на переднем плане событий в Блуа – как в аббатстве, так и при дворе. Аликс и Тибо жили не по средствам и искали новые источники дохода; весьма вероятно, что монастырь, где выросла графиня, тоже делал все новые и новые долги. Тибо предполагал получить за евреев выкуп, и, как пишет Эфраим из Бонна, его привела в ярость предложенная ему жалкая сумма. «Граф начал с разговора о деньгах. <…> Когда граф услышал [сколько ему предлагают], он разгневался и перестал разговаривать [с ведущими переговоры евреями]. В гневе он не стал их слушать. Он обратился только к священнику и делал все, что тот приказывал»[720]. Позже, в обмен на большую сумму денег, Тибо согласился не выдвигать дальнейших обвинений в ритуальном убийстве, а это означает, что кровавый навет выступал предлогом для вымогания денег[721].

Реакция Тибо показывает, что он был несколько наивен, не осознавая, сколько денег он мог бы в реальности получить. Евреев Блуа критиковали за якобы проявленное нежелание расстаться с надлежащей суммой, но те, кто вел переговоры с Тибо, активно советовались «со своими друзьями-христианами, а также с евреями в темнице»[722]. Было хорошо известно, что евреи не жалеют денег на правосудие и на свою безопасность. В Норвиче шериф получил от них щедрые суммы; там же они предлагали заплатить епископу и брату жертвы и были готовы не поскупиться в обмен на королевское правосудие[723]. Позже по крайней мере один еврейский ученый запретил своим друзьям платить непомерный выкуп за свое освобождение, утверждая, что тем самым они просто поощряют дальнейшее насилие и вымогательствао. Он провел в темнице семь лет и там и умер[724].

В Блуа евреи были также готовы заплатить. Двое братьев Тибо согласились на ту сумму, которую им предложили, и не стали продолжать судебное преследование[725]. Но ни один из братьев не нуждался в деньгах так, как сам Тибо; для графа Блуаского ставки здесь были крайне высоки. Казнь евреев оказалась для графа и графини делом весьма прибыльным. Они конфисковали движимое имущество, им не нужно было более выплачивать взятые у евреев ссуды; они потребовали большие суммы в качестве выкупа за останки сожженных и конфискованные книги, получили деньги за снятие с евреев подобных обвинений в будущем и пытались выжать из них дополнительные суммы за право похоронить умерших. Если граф с графиней сами были должны еврейским заимодавцам, теперь они освободились от всех денежных обязательств по этим ссудам, включая выплату и основной суммы, и процентов.

Как уже указывалось, аутодафе в Блуа послужило графу Тибо способом не только поправить свое финансовое положение, но и укрепить свою власть. Сожжение евреев свидетельствует о том, насколько его уязвляло скверное положение, в котором он находился по сравнению с другими сеньорами и своим тестем, королем Людовиком[726]. Все братья графа превзошли его почестями и достижениями. Тибо унаследовал земли предков в Блуа, но его старший брат Генрих получил от дяди более богатые земли Шампани. Хотя в 1154 году Тибо возвели в сенешали Франции, эта должность являлась скорее символической и не давала ему подлинной власти[727]. Младшие братья графа также преуспевали. В 1168 году Гийом (Вильгельм) Белые Руки стал архиепископом Санса, одновременно сохранив за собой шартское епископство; на следующий год он был возведен в папские легаты (а позже он станет архиепископом Реймсским и кардиналом)[728]. Еще более досадное событие случилось в 1169 году, когда Этьену, графу Сансерскому, предложили руку дочери короля Иерусалимского, и этот брак включал его в число претендентов на королевский престол. Около 1170 года он отправился на восток с солидными средствами, полученными от короля[729]. Учитывая, что его братья были богаты, могущественны, могли вести себя по-королевски и их ожидали соответствующие перспективы, Тибо, надо полагать, чувствовал: и ему следует предпринять какие-то шаги, чтобы повысить свой статус.

Как и многие другие магнаты в западной Европе, Тибо пытался подчеркнуть древность и мощь своего рода, именуя себя высокими титулами, объявляя, например, что он граф милостью Божией. Однако, в отличие от Капетингов, в этом он не преуспел[730]. Тесть Тибо действовал более умело. Король Людовик переменил свой титул с «короля франков» на «короля Франции» и добавил «милостью Божией» (dei gratia). Подобный взгляд на королевский статус отразился в знаменитой похвальбе, приписываемой младшему современнику Людовика, шурину Тибо – королю Англии Ричарду: «По рождению я не признаю над собой ничьей власти, кроме власти Господа». Таким образом, Людовик заложил основания верховной власти Капетингов, утверждая особое достоинство французского королевства, и начал он с того, что заявил не только о своем юридическом, но и нравственном превосходстве[731]. Именно во время его правления французская аристократия превратилась из политической конфедерации равных в вассалов сеньора[732]. Король Франции успешно воспользовался как своей реальной мощью, так и ее символическим значением, чтобы утвердить собственное господство над амбициозными вассалами. Сеньоры вроде Тибо не могли с ним состязаться и вскоре отказались от притязаний на правление dei gratia.