Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 35)
Историки редко уделяют внимание различиям между Блуа-Шартром (эти соседние земли рассматриваются в тот период как одно целое) и графством Шампань во второй половине XII века и пишут о знаменитой «Шартрской школе», доходных ярмарках в Шампани и обширных семейных связях графа[680]. В XI веке Париж и Шартр были вполне сопоставимы, но в следующем столетии Шартр начал отставать; возможно, Шартрская школа не дожила и до середины XII века[681]. Блуа оказался в тени Тура и Орлеана, опиравшихся на более значительную экономику и мощную королевскую власть, так что блеск Блуа начал быстро тускнеть. Париж стал превосходить все остальные города, ярмарки Шампани процветали, а Блуа (и в меньшей степени Шартр) постепенно погружался в безызвестность. К концу XII века Блуа превратился в маленький и относительно незначительный городок, считавшийся глухой провинцией[682]. Вплоть до 1196 года здесь не было архивов, поэтому о событиях XII века мало что известно[683]. Тибо V правил сорок лет, умер от болезни во время Третьего крестового похода и не оставил в памяти современников особого следа.
Многое указывает на то, что граф Блуа и его жена переживали тяжелые времена. Литературные и архитектурные памятники, связанные с именами Тибо и Аликс, отражают модные вкусы и невоплощенные амбиции[684]. В противовес, например, множеству текстов, твердо связанных с именами графа и графини Шампанских, двор Блуа почти не заказывал художественных и литературных произведений[685]. Строительство самой большой церкви в Блуа, церкви аббатства Сен-Ломер, было приостановлено в середине правления Тибо, вероятно, по финансовым причинам[686]. За те проекты, которые они могли позволить себе завершить, Тибо и Аликс почти не получили признания[687]. Интеллектуальная репутация аббатства Сен-Ломер во второй половине XII века также поблекла[688].
В песни, которую предполагалось исполнять при правящих дворах по всей Европе, чтобы собрать деньги на выкуп за английского короля Ричарда Львиное Сердце, захваченного герцогом Леопольдом Австрийским во время возвращения из Третьего крестового похода, прославлялась не столько щедрость, сколько скупость дома Блуа. Слагая в плену стихи, Ричард горько оплакивал (на окситанском и на французском) свои бедствия. В песне «Ja nus hons pris» он намекал на то, что, в отличие от его щедрой (единоутробной) сестры Марии Шампанской, его вдовая (единоутробная) сестра Аликс не давала денег на выкуп, который требовал герцог Леопольд[689]. Энергичнее всего сбором средств для освобождения своего любимого сына занималась королева Элеонора, мать и Марии Шампанской, и Аликс Блуаской, и Львиного Сердца. Элеонора, по всей видимости, одобрила песнь, где критиковалась прижимистость ее дочери, тем самым сделав достоянием гласности тяжелое финансовое положение Блуа.
Есть также намеки на то, что граф с графиней отчаянно пытались выжать дополнительный доход из своих уже существующих прав и заставить собственных вассалов и горожан платить за различные привилегии. Где-то после 1164 года Тибо и Аликс пообещали состоятельным горожанам не уменьшать количество драгоценных металлов в монетах, а это значит, что ранее какие-то подобные действия уже предпринимались[690]. Обещание графа с графиней сохранить стабильные деньги считалось настолько важным, что его текст был высечен на большом камне моста через Луару при въезде в город, где все могли его видеть[691]. Утраченная надпись свидетельствует и о том, что граф вводил новые налоги, включая налог на крупный рогатый скот (
В Блуа и Шартре роль и значимость еврейских общин были иными, нежели в королевских владениях и в Шампани. Как уже отмечалось, король Людовик, по всей видимости, поощрял возникновение еврейских общин; графы Шампанские приветствовали евреев и были рады видеть их на ярмарках. Евреи селились в Шампани плотнее, чем собственно на землях французского короля[693]. В Блуа и Шартре, с другой стороны, имелись только небольшие еврейские поселения; в Блуа проживало едва ли более сотни евреев на примерно три тысячи христиан[694]. Евреи в Блуа были менее заметны и более уязвимы, чем в других регионах, что отражает как политическое положение графа Блуа, так и упадок самого графства[695].
Уязвимость положения блуаских евреев и относительная бедность графа и графини являются, пожалуй, куда более убедительным объяснением аутодафе в Блуа, чем семейные интриги. Тибо и Аликс нуждались в деньгах – они наполняли свои кладовые в кредит, вводили новые налоги, уменьшали количество драгоценных металлов в монетах и отказывались от будущих доходов в обмен на наличные, которые могли получить немедленно. Они не могли не обратить внимания на еще один очевидный источник дохода – местных евреев. «Событие» в Блуа, похоже, началось с первого документально зафиксированного захвата (
По некоторым сообщениям, Тибо как раз искал предлог взяться за евреев, когда какой-то местный клирик подсказал ему удобный путь. Эфраим из Бонна сообщает некоторые подробности: «Правитель перебирал в уме всяческие планы осудить евреев, но не знал, как это сделать. У него не было против них никаких свидетельств, пока не появился некий священник <…> который сказал правителю: „Я подскажу тебе, как осудить их“»[697]. В широко рассылавшемся письме от еврейской общины Орлеана объясняется, что слуга некоего дворянина, поивший на реке коня, наткнулся на еврея, который нес кожи, и одна из них развернулась и напугала коней. Христианин потом заявил, что этот еврей утопил христианское дитя. Обвинение основывалось исключительно на показаниях слуги, потому что никаких улик найдено не было; тело не нашли, никто не сообщал о пропаже ребенка, ни одна семья не погрузилась в траур. Поэтому клирик предложил, чтобы граф опирался на суд Божий, на ордалии водой[698]. Ордалии были принятым среди христиан способом решения вопроса о виновности или невиновности в случае отсутствия улик, но от евреев редко требовали подвергнуться ордалиям[699]. Местный священник требовал ордалий в деле Уильяма Норвичского, но под давлением шерифа епископ не стал настаивать на подобном испытании. В Блуа рьяный свидетель согласился на ордалии, и, что неудивительно, было решено, что он говорит правду; тем самым вина евреев оказалась доказанной[700].
Понимая, какая опасность им грозит, евреи отреагировали немедленно и скоординировали свои действия. Соседние общины разослали письмо от имени глубоко уважаемого раввина Якоба Тама; они предлагали акты покаяния, а также использовали имевшееся у них экономическое и политическое влияние[701]. Несмотря на быстрые и решительные действия еврейских общин в Блуа и во Франции, обращения к королю Франции и крупные взятки заинтересованным сторонам и их родственникам, более тридцати евреев Блуа бросили в темницы и вскоре сожгли в наказание за предполагаемое преступление. Среди них было семнадцать женщин; из них некоторые —беременные, другие – с маленькими детьми; их все равно заперли в здании, которое затем подожгли. Троих юных ученых, изучавших Тору, привязали к столбу, а когда огонь пережег веревки и юноши попытались сбежать, их забили палками и дубинками.
Это ужасное наказание не было проявлением неуправляемого гнева или ярости толпы, которая потребовала правосудия, впервые узнав, что евреев обвиняют в убийстве. Напротив, аутодафе предшествовал целый ряд переговоров по поводу цены за освобождение пленников. Евреи утверждали, что французский король к ним прислушивается; вероятно, они оказались слишком оптимистичны, но следует тем не менее заключить: обе стороны полагали возможным достичь некоего соглашения. Видимо, никто не ожидал, что исходом станет аутодафе.
Этот итог был настолько шокирующим и неожиданным, что раввин Там призвал ежегодно поститься в двадцатый день сивана, в годовщину аутодафе. Видный раввин умер вскоре после этих событий, то ли от старости, то ли от шока, то ли от сочетания обеих причин. Лидеры еврейской общины также призвали к покаянию: например ограничить число гостей на свадьбах и ввести законы о роскоши, запрещающие женщинам одеваться в шелка и требующие от мужчин суровых постов[702]. До нас дошло множество прекрасных и надрывающих сердце богослужебных сочинений (
Обычно говорят, что события в Блуа произошли из‐за ревности Аликс к любовнице мужа Пюльселлине. Действительно ли это усугубило суровость графа к евреям или нет, неясно, но христиане ненавидели Пюльселлину, да и сами евреи отзывались о ней не слишком лестно. Однако, по свидетельству Эфраима из Бонна, Пюльселлина «полагалась на симпатию правителя, который до той поры был к ней очень привязан»[704]. Возможно, между ними никогда не случалось пылкого романа, который историки полагали очевидным; возможно, самоуверенная Пюльселлина являлась не любовницей графа, а его кредитором, а отношения между ними были отношениями верности и покровительства[705]. Под влиянием куртуазной литературы того времени феодальные по сути своей отношения превратились в романтические, и надменная и гордая деловая женщина, описанная в письме из Орлеана, впоследствии превратилась в брошенную любовницу, новую Эсфирь. Историки набросились на любовный элемент и преувеличили его, игнорируя политические и финансовые соображения[706].