Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 17)

До сего дня исследователи обычно отмечали упоминаемые в единственном сохранившемся рассказе об убийстве банкира имена, но никаких попыток идентифицировать жертву или убийцу предпринято не было[334]. Мы попытаемся реконструировать, хотя и с помощью некоторых конъектур, важные фрагменты сети общественных, религиозных и экономических интересов, определивших поступки и убийцы, и жертвы, и тем самым пролить некоторый свет на функцию, которую обвинение в ритуальном убийстве сыграло в общине, где было впервые зафиксировано почитание св. Уильяма Норвичского.

Когда Томас Монмутский пишет об убитом еврее, он использует словосочетание «Deus-adiuvet» («да спасет Господь»). В прошедшем столетии это имя передавалось еврейским «Елеазар», хотя это не точный перевод с латыни[335]. Возможно, Томас выбрал такое именование, дабы иронически намекнуть, что жертве следовало обращаться к христианскому Богу за спасением. Нельзя точно сказать, какое имя убитому еврею дали при рождении, как его называли друзья и родные или как он подписывал документы. В повседневной жизни норвичские евреи не использовали имена на иврите; у большей части было имя религиозное (shem hakodesh), имя светское (kinnui), а часто и другие имена.

Хотя ранее Deus-adiuvet переводили как «Елеазар», маловероятно, что банкир пользовался этим именем, поскольку его почти не знали в анжуйской Англии. Гораздо более вероятно, что Томас Монмутский писал о ком-то, известном под французским именем Дельсаль (или Дельсо, то есть Dieu-le-saut: «да спасет его Господь»), весьма популярном в то время среди норманнских евреев[336]. Хотя нам неизвестно, как называли убитого банкира его современники, для удобства мы остановимся на имени Дельсаль.

Томас Монмутский вкратце описывает жертву: Дельсаль был убит около 1149 года, но он уже жил в Норвиче к 1144 году; он являлся самым богатым евреем во всей округе; после него остались вдова и родные, ставшие его наследниками, скорее всего, дети[337]. В момент убийства он имел при себе меч, и, как следует из текста жития, он привык вращаться среди христиан и без особых опасений отправляться в дальние верховые поездки в обществе других всадников[338]. Как-то раз он спорил с другим евреем или выбранил его, а тот, в свою очередь, донес на него христианам[339]. Он с уверенностью высказывался в присутствии декана Норвича. Многие были должны ему деньги, и рыцарь, подстроивший его убийство, оказался не самым крупным должником[340].

Томас Монмутский подразумевает, что Дельсаль являлся богатым и важным человеком в Норвиче. Конь и меч стоили дорого, содержать коня тоже было недешево, но они были собственностью банкира, а не просто оставлены ему в залог[341]. Евреи обычно не носили оружия, а в 1181 году им это запрещал закон. В целом их классифицировали как беззащитных. Тот факт, что еврей – жертва убийства выдал достаточно ссуд, чтобы побудить одного из более мелких должников (а Симону, который тоже принадлежал к норвичской элите, подходит именно такое определение) убить своего кредитора, предполагает, что у Дельсаля существовали необычно обширные ресурсы для заимодавца из провинциального городка. Он очевидно обладал влиянием среди единоверцев: монах, по сути дела, представляет Дельсаля ведущим представителем еврейской общины, намекая, что при решении спорных вопросов его мнение имело особый вес; Томас пишет, что он был «человеком с немалым авторитетом среди них»[342]. Подробности спора Дельсаля с уже упоминавшимся евреем также свидетельствуют о том, что Дельсаль обладал большой политической властью и нравственным авторитетом. Поскольку в еврейской общине выступившего против Дельсаля еврея никто не поддержал, он донес на своего оппонента; подобный поступок – это жест отчаяния; средневековые евреи смотрели на такие действия отрицательно, поскольку они противоречили еврейскому праву (mesirah)[343]. Томас пишет, что к 1144 году Дельсаль владел домом в центре города, а неподалеку жили его родственники. К этому времени он уже свободно вращался в христианском обществе, и к 1149 году у него уже имелись должники с серьезными просрочками, а это значит, что он не принадлежал к евреям, лишь недавно прибывшим из континентальной Европы.

Как перед Вторым крестовым походом, так и после него еврейские общины христианского мира пребывали в чудовищном смятении, подвергаясь высылкам, насильственным крещениям и жестоким нападениям. Бунты, сопровождавшие крестоносцев во французских и немецких землях, хорошо задокументированы. Однако в Англии подобного не происходило, и, возможно, европейские евреи перебирались во владения анжуйских правителей по обе стороны Ла-Манша. Большая часть английских евреев, хотя и не все, прибыли из нормандских и прирейнских земель[344]. Военные успехи мусульман выдавливали евреев из их старых общин на территорию, которая когда-то была христианской Испанией. Многие поселились в Толедо, другие перебрались дальше на север[345]. Когда сменился правитель, еще больше евреев прибыло на север из Нарбонны, пока не находившейся под властью французской короны[346].

Однако до пертурбаций середины века Дельсаль со всеми удобствами проживал в Норвиче, куда он почти наверняка прибыл из Лондона, а не из‐за границы. Насколько можно судить, Дельсаль был первым названным по имени евреем за пределами Лондона. Поэтому он представляется одним из евреев-первопроходцев в Норвиче, получив, по всей вероятности, дозволение от короля Стефана поселиться там со своей семьей[347]. Право покинуть Лондон обычно давалось не еврейской общине в целом, а отдельным торговцам и заимодавцам, и скорее всего, стоило дорого. Дельсаль располагал необходимыми средствами, чтобы привлекать должников из Норвича, и был достаточно молод, чтобы сняться с насиженного места, оставить своих единоверцев и поселиться в нескольких днях пути от столицы. Вероятность получения им личного разрешения короля поселиться за пределами Лондона подразумевает, что он являлся достаточно влиятельным лицом.

Дельсаль был не заурядным провинциальным заимодавцем, но довольно важным человеком, и не только в Норвиче. В одном реестре английского казначейства эпохи Генриха I, датированном 1130 годом, упоминаются евреи Авраам и Dieu-le-Saut, уплатившие одну золотую марку за помощь в истребовании долгов с некоего Осберта де Лестера[348]. Нельзя быть уверенным, что это тот самый норвичский Дельсаль, происхождение которого неизвестно. Тем не менее допустимо строить предположения о его возможных наследниках. Одним из них мог быть очень богатый Юрнет из Норвича, который к 1150‐м годам, будучи все еще весьма молодым человеком, уже обладал известностью в Англии и международными связями. Юрнет (ок. 1130–1197), самый богатый человек в Норвиче, мог проследить родословную своей семьи в городе на протяжении трех поколений[349]. Юрнет и его брат Бенедикт, как и Дельсаль, давали займы с высоким риском невозврата, что явствует из выданных ими ссуд переоценившему свои возможности аббатству Бери-Сент-Эдмундс. Юрнет, возможно, ссужал деньги Норвичскому собору для ремонта после катастрофического пожара 1170 года. В его доме работали те же каменщики, которые ранее трудились в соборе, и это предполагает их тесные связи[350]. Томас Монмутский завершил «Житие» Уильяма в начале 1170‐х годов, непосредственно перед тем, как Юрнет построил себе дом на лучшей улице в центре города. Если, как говорится в «Житии» Томаса, прохожие начали шептаться и указывать на якобы пятна крови мертвого ученика, то постройка Юрнетом нового, прочного кирпичного дома станет вполне понятной, особенно если она последовала за разрушением оснований старого дома[351].

Евреи, которые жаловались на то, что не сумели добиться правосудия в деле об убийстве Дельсаля, уверенно говорили о той пользе, которую они приносят короне, и изначально симпатии суда были на их стороне. Дело казалось решенным, исход очевидным. Возможно, король Стефан обращался к евреям за деньгами и по их собственной просьбе; они были готовы щедро заплатить за правосудие. «Мы, евреи, – ваши, ваши данники год за годом, вы часто призываете нас, когда возникает нужда, и мы всегда верны и полезны вашему королевству», – цитирует Томас Монмутский их слова, обращенные к монарху[352]. Король Стефан уже был вроде бы убежден в истинности обвинения против Симона. Все соглашались с тем, что «в столь трудном деле речь защитника должна быть совершенно особенной»[353].

Евреи четко изложили суть дела:

Рыцарь-должник или хотел заплатить и имел такую возможность, или хотел и не мог, или не хотел и мог, или – такая возможность также остается – не хотел и не мог. Если он хотел и мог, почему он не заплатил? Или почему он столь долго пребывал в должниках? Если он хотел, но не мог, то невозможность расплатиться, несомненно, со временем возбудила в его душе желание освободиться от своего долга. Если он не хотел платить, но мог, то злой внутренний голос его разума уже подсказал ему это преступление. Но если – и мы думаем, что это наиболее вероятно – он не хотел платить и не мог этого сделать, то совершенно ясно, что преступление было тщательнейшим образом спланировано. И опять же, если он не хотел убийства еврея, в котором его обвиняют, если он ничего об этом не знал, если он этого не задумывал, почему же он не вернул долг вдове покойника или его наследникам, дабы отвести от себя всякие подозрения в подобном злодеянии?[354]