Эмили Ратаковски – Мое тело (страница 3)

Красота являлась для меня способом быть особенной. Когда я ощущала себя особенной, то больше всего чувствовала родительскую любовь ко мне.

Первый кастинг, на который меня привела мама, организовала джинсовая компания, производящая дорогие джинсы, которых у меня никогда не было. Мама вызвала помощника, заменившего ее во время урока, чтобы она смогла отвезти меня в Лос-Анджелес, а я ушла из школы пораньше. Мы запрыгнули в ее «Фольксваген-Жук» на парковке средней школы, чтобы добраться до места.

Она мчалась по автостраде, не снимая солнцезащитных очков. «Я спросила агента насчет твоих шансов на кастинге. Она решила, что я интересуюсь твоими шансами “сделать это”. И ответила: “У нее определенно есть шанс, но всегда трудно сказать наверняка”, – мама посмотрела в зеркало заднего вида, положив обе руки на руль. – Я имела в виду твои шансы на этом кастинге! Не ради славы, – она покачала головой. – Мне это совсем не понравилось. Они забегают вперед», – объяснила мама.

Офис для кастинга, куда мы вошли через огромные стеклянные двери, встретил нас порывом свежего воздуха. Вдоль стен стояли белые скамейки, а на стенах висели экраны с номерами комнат, отведенных для различных кастингов. Я шла перед мамой, одетая в дешевую эластичную версию классических джинсов и массивные черные ботинки, недавно купленные в Ross Dress 4 Less[7]. На каблуках я была сантиметров на 30 выше нее.

Мы сели на скамейку, и я почувствовала, как молнии новых ботинок врезаются в мою кожу. Веснушчатый мальчик со светлыми взъерошенными вьющимися волосами сел в нескольких футах от нас.

– Эмили? – девушка сверилась с информацией в планшете, а затем оглядела скамейки. Я встала.

– Откинь волосы, – прошептала мама. Я помотала головой и ощутила, как кровь подступила к моему лицу, волосы окружили меня. Когда я подняла голову, волосы упали по обе стороны лица. Я чувствовала взгляд матери на себе, когда входила в комнату для кастинга.

По дороге домой я подперла голову рукой и уставилась в окно. Солнце светило мне в щеку, пока мы мчались по автостраде.

«Тот мальчик смотрел на тебя, когда ты встала и откинула волосы, – сказала мама. – Он наблюдал за тобой».

Что он видел? – задавалась я вопросом.

Мама любила рассказывать истории о том, как мужчины обращали внимание на меня с тех пор, как мне исполнилось двенадцать («Я никогда не забуду выражение его лица, когда ты прошла мимо него! Он остановился как вкопанный и разинул рот!»). Но она также считала, что мужское понятие красоты отличалось ограниченностью и грубостью.

«Мэрилин Монро никогда не была действительно красивой», – говорила она мне, когда при упоминании о ней на лице отца появлялось выражение одобрения.

Мама делила женщин на две категории: те, которых мужчины находили привлекательными, и настоящие красавицы. «Я не понимаю Дженнифер Лопес, – рассуждала она, морща нос. – Думаю, она нравится мужчинам». Со временем я поняла, что «она нравится мужчинам» – определение, недотягивающее до «красивая», но определенно более предпочтительное, чем вообще не быть упомянутой. Мама могла быть довольно снисходительной, говоря о таких женщинах: «Она милая», – сладко улыбаясь, с едва уловимой ноткой жалости в голосе, отмечала она. Когда мы смотрели фильм с молодой актрисой, мама практически всегда отмечала ее внешность: «Я имею в виду, она не красавица». Она делала это и с моими друзьями, небрежно оценивая их внешний вид, когда мы ходили по магазинам. «Она, конечно, не красивая, но у нее хорошая фигура», – заявляла она, выбирая зрелые калифорнийские авокадо.

После того как я уехала из дома, у родителей вошло в привычку размещать мои профессиональные фотографии на своих страницах в «Фейсбуке». Мама отвечала на каждый комментарий своих друзей словами: «Большое спасибо, Сьюзи!» или «Мы так гордимся ею, Карен». Папа тоже отвечал своим друзьям, но вместо того чтобы благодарить их, он предпочитал шутить: «У нее лишь мое сердце и душа, Дэн». Я читала эти комментарии и вспоминала папины слова о том, что я унаследовала его нос.

– Он довольно большой, – смеясь, говорил он.

Мама хмурилась.

– Не говорит так, Джон, – шептала она низким и неодобрительным голосом.

Кажется, мама считает, что моя красота, подтвержденная миром, – зеркало, отражающее меру ее собственной ценности.

Она рассказывает: «Мой университетский друг написал мне в “Фейсбуке”, что видел твое фото на обложке журнала. Он говорит: “Неудивительно, что дочь Кэтлин красивая! Но она не такая прекрасная, как ты, Кэти. Никто не сравнится с тобой”».

Мама любит вспоминать о том, как она жаловалась на некоторых женщин из-за их обращения с ней, а трехлетняя я заявляла: «Они просто завидуют, мама!»

Она рассказывает эту историю как очаровательное свидетельство моей проницательности в столь юном возрасте. Только когда я стала старше, меня осенило: меня познакомили с концепцией конкуренции между женщинами еще до того, как я научилась читать? Как я так рано поняла, что мое замечание послужит матери некоторым утешением от человеческой недоброжелательности, которую она ощущала?

Я нахожу другие способы создания собственных отражений, не таких, как у мамы. Изучаю свои фотографии, сделанные на ковровой дорожке и в обычной жизни, в интернете и в фотоленте на своем телефоне, нажимая на экран, чтобы увеличить лицо, пытаясь понять, действительно ли я красива. Я просматриваю сайт Reddit[8], читаю и обдумываю комментарии в своей ветке, задаваясь вопросом, «переоценивают ли меня», как отмечает один пользователь, или я на самом деле «одна из самых красивых женщин в мире», как говорит другой. От одного комментатора, утверждающего, что он работал в съемочной группе моей недавней съемки, я узнаю, что во мне «нет ничего особенного», а другой пользователь, увидев меня с собакой в кафе недалеко от моей квартиры, заявляет, что я «намного красивее в реальной жизни. Лучше, чем на фотографиях».

Я выкладываю в «Инстаграм» те фотографии, которые считаю доказательством своей красоты, и затем с одержимостью проверяю лайки, чтобы узнать, согласны ли со мной подписчики. Мне необходимо это больше, чем я признаю. Таким образом я пытаюсь оценить собственную привлекательность как можно более объективно и безжалостно. Мне хочется рассчитать свою красоту, чтобы защитить себя, чтобы точно понять, как много у меня влияния и привлекательности.

Я лежала в постели после секса с парнем, с которым у меня были первые серьезные отношения в старшей школе, когда он начал рассказывать мне о других девочках, с которыми спал. Он описывал их тела, волосы, что ему в них нравилось, я слушала это, внезапно ощутив чувство паники. У меня все внутри перевернулось. Меня пробил пот. Я закидала себя вопросами. Что со мной не так? Почему мое тело так реагирует на то, что мой парень говорит о других девушках, которых он считает привлекательными?

Он рассказывал дальше, а мой низ живота и ягодицы сжались, и я поняла, что это вопрос нескольких минут и мне придется бежать в ванную. Парень не останавливался, не догадываясь, что я свернулась калачиком под тонким одеялом. Я дрожала. А он продолжал: «Она… Ее…» Я кивала и задавала вопросы, изображая безразличие, зная, что позже проведу часы, разглядывая этих девочек, наблюдая за ними в школе, анализируя, в чем мы походили друг на друга и чем различались. Наконец я встала и бросилась в ванную, испугавшись, что больше не смогу сдерживаться. Хоть я и знала, что эти девушки из прошлого моего парня или его воспоминания о них не представляли реальной угрозы для меня, мое тело отреагировало на них именно как на угрозу. Я ненавидела то, что он может счесть кого-то более привлекательной, чем я.

Некоторые мамины воспоминания настолько сильны в моей памяти, что иногда я не могу понять, случаи ли это из ее жизни или из моей. Например, история, когда она пошла в женский туалет на вечеринке в самом начале ее отношений с отцом (как она бы сказала). Мама вышла из кабинки и увидела бывшую девушку моего отца, стоявшую напротив широкого зеркала у раковины и мывшую руки. Мама встала рядом с ней. «И я подумала, что ж, вот мы здесь. Такие разные. Понимаешь?» Вот они рядом: две женщины, которых выбрал мой отец. Я представляю их совершенно неподвижными, с прижатыми по бокам руками и ничего не выражающими лицами. Возможно, один из кранов все еще включен. Моя мама почти на 30 сантиметров ниже блондинки, с которой когда-то встречался отец. Бледная кожа на ее широких плечах мерцает, а волосы пахнут соленой водой. Темные вьющиеся волосы моей матери обрамляют ее лицо в форме сердца, а изгибы бедер отчетливо вырисовываются на фоне белого кафеля. Их лица находятся в тени, когда они оценивают себя и друг друга.

Мама любила говорить мне, что всегда хотела такие же волосы, как у меня.

– Как атласная ткань, – восхищалась она, глядя на них и проводя рукой по моей макушке, а я уворачивалась.

– Не надо, мам! – огрызалась я, ненавидя звук своего голоса, пронзавшего воздух.

– Я знаю, знаю, – нараспев произнесла она, – теперь ты подросток, который не хочет, чтобы его трогали, но ты всегда будешь моей малышкой. Всю жизнь я хотела такие же волосы, как у тебя, – повторяла она, тихо, внезапно более серьезно. – Я бы погладила свои волосы на гладильной доске, чтобы они стали прямыми, как у Джейн Ашер, – она смотрела в пустоту, созерцая альтернативную жизнь, мир, где единственное отличие – это текстура волос на ее голове. (Но какая была бы разница! Я могла представить ее слова.)