Эмили Ратаковски – Мое тело (страница 2)

Уроки красоты

– Когда ты родилась, – начала моя мама, – врач поднял тебя и сказал: «Посмотрите на нее! Она красивая!» И это правда. – Она улыбнулась. Я слышала эту историю много раз. – На следующий день он привез своих детей в больницу, просто чтобы показать тебя. Ты была таким красивым ребенком.

На этом обычно рассказ завершался, но сейчас мама продолжила. Только прежде на ее лице появилось знакомое невинное выражение, которое я привыкла видеть перед тем, как она скажет мне или моему отцу то, чего, по ее мнению, говорить не следует. Я собралась с духом.

– Забавно – произнесла она с легкой улыбкой на губах. – Я недавно разговаривала с братом… – Она начала имитировать его акцент Восточного побережья: – «Кэти, Эмили была красивым ребенком. Но не таким красивым, как ты. Ты была самым красивым ребенком, которого я когда-либо видел». – Она пожала плечами, а затем покачала головой, словно говоря: «Разве это не бред?»

Я на мгновение задумалась, чтобы решить, какого ответа мама ждет от меня, пока не поняла, что она смотрит в окно, больше не обращая на меня внимания.

Разговариваю с помощником парикмахера, пока мне делают прическу и макияж для фотосессии.

– Твоя мама красивая? Ты похожа на нее? – спрашивает он, пропуская пальцы сквозь мои волосы.

Он наносит средство на их кончики и изучает мое отражение в зеркале перед нами. Затем делает комплимент моим бровям.

– Они хороши, – заявляет он, хватая расческу. – Кто ты по национальности?

Я привыкла к подобным разговорам на съемочной площадке; они почти всегда однотипные, и я хочу закончить его как можно быстрее. Мне не нравится, что белые женщины используют этот вопрос как возможность указать свою национальность в попытке звучать «экзотично»: я на тринадцать процентов это и на семь процентов то. Вместо этого я просто говорю:

– Я белая девушка.

Мой парикмахер смеется.

– Ладно, белая девушка. – Он широко ухмыляется. – Однако я могу сказать, что в тебе есть что-то еще. – Он поджимает губы и переносит свой вес на одну ногу, выставляя бедро. Говорит, что он по большей части мексиканец.

– Так что насчет твоей мамы? – искренне интересуется он. – Такая же красивая, как и ты?

– Да, – отвечаю я. – Она красивее меня.

Брови парикмахера взлетают вверх. Он возвращается к расчесыванию наращенных волос, которые держит в руке.

– Что ж, я уверен, это неправда, – произносит он. Я привыкла к тому, что людям иногда становится неловко, когда я это говорю.

– Это правда, – ровным голосом отвечаю я. Полностью уверена в этом.

Красота моей мамы классическая: широко посаженные зеленые глаза, крошечный изящный носик, миниатюрное тело и, как она бы сказала, фигура «песочные часы». На протяжении всей жизни ее сравнивали с Элизабет Тейлор, и я согласна с этим. Люди старшего поколения говорили ей, что она похожа и на молодую Вивьен Ли. И «Национальный бархат»[4], и «Унесенные ветром»[5] – фильмы, которые мои родители хранили в небольшой коллекции видеокассет рядом со своей кроватью. В детстве, когда я пересматривала эти фильмы бесчисленное количество раз, мне представлялось, будто я вижу более молодую версию своей матери, оказавшуюся в мире южных красавиц. Вивьен Ли опускала глаза под взглядом Кларка Гейбла, и я вспоминала рассказы мамы о том, как мальчики-поклонники стояли на лужайке под окном ее спальни в старшей школе. Я воображала себе шелковистую текстуру ее ленты королевы выпускного вечера и вес сверкающей короны на голове – все это можно увидеть на фотографиях из выпускного альбома.

В гостиной моих родителей стоит деревянный комод со столовым серебром и фарфоровым сервизом внутри. На нем – фотографии в рамках, сувениры из путешествий и несколько небольших скульптурных работ моего отца. Гостей всегда привлекает одна из фоторамок с двумя круглыми изображениями, игриво наклоненными друг к другу. Справа – черно-белая фотография моей мамы из начальной школы, ее волосы заплетены в короткие косички. Слева – моя фотография, сделанная примерно в том же возрасте, волосы с лица убраны черной повязкой. Две девочки широко улыбаются. Если бы не качество старой фотографии и год, напечатанный в правом углу, можно было бы подумать, что на этих изображениях один и тот же ребенок. «Кто есть кто?» – спрашивают гости.

В детстве мои волосы постоянно путались. После ванны мама использовала спрей для облегчения расчесывания и щетку, чтобы распутать колтуны. Головы болела от бесконечных рывков, а шея ныла от необходимости держать голову ровно. Я ненавидела этот процесс. Пока слезы текли по моему лицу, я пыталась сосредоточиться на спрее для волос, потому что на его этикетке были нарисованы морские животные, и разглядывала улыбающегося оранжевого морского конька и пухлого синего кита. От сладкого запаха спрея у меня текли слюнки. Чувствуя, как расческа впивается в кожу головы, я в отчаянии кричала: «Не надо!»

В доме, где я выросла, не было потолков, а стены не доходили до крыши, так что эти крики заполняли все пространство. Услышав мой вой, отец начинал петь из другой комнаты: «Волосяные войны, ничего, кроме волосяных войн» – на мотив темы из «Звездных войн»[6].

Меня не воспитывали религиозной, и разговоры о Боге отнюдь не являлись частью моей жизни. Я никогда не молилась в традиционном смысле этого слова, но помню, как в детстве молилась о красоте. Лежа в кровати с зажмуренными глазами, я концентрировалась так сильно, что меня прошибал пот под одеялом. Я верила, что для того, чтобы Бог воспринял тебя всерьез, ты должен очистить свой разум, насколько это возможно, а затем сосредоточиться на расширяющихся пятнах света под веками и думать только об одной вещи, о которой мечтаешь больше всего.

«Я хочу быть самой красивой», – мысленно повторяла я снова и снова, мое сердце поднималось куда-то к горлу.

В конце концов, уже не в силах сопротивляться другим мыслям, приходящим в голову, я засыпала с надеждой, что Бог будет достаточно впечатлен сей медитацией, чтобы ответить мне.

Отец моей мамы, Эли, был строгим и серьезным. Он родился в 1912 году и приехал на остров Эллис из небольшого местечка на территории тогдашней Польши, а ныне Беларуси. Талантливый пианист, дедушка окончил Джульярдскую школу в пятнадцать лет, стал химиком, а кроме того, отцом трех дочерей и сына. Он говорил моей маме, что с ее стороны неуместно благодарить людей, которые делают комплименты ее красоте. Он не чувствовал, что она чего-то достигла.

«Что ты сделала? – спрашивал он. – Ничего. Ты ничего не сделала».

С раннего возраста я знала, что ничего не сделала, чтобы заслужить собственную красоту, как указывал маме дедушка. Значит, моя красота была подарком от матери? Временами я ощущала, что она каким-то образом чувствует свое право на нее, как на завещанное украшение, которое когда-то принадлежало ей и с которым она прожила всю жизнь. Эта красота досталась мне с грузом всех трагедий и побед, какие мама пережила вместе с ней.

«Носи все что хочешь, Эмс, – постоянно говорила мне мама. – Не переживай о мнении других людей». Она хотела, чтобы я не чувствовала стыда и могла принять свою внешность и возможности, которые она мне дарила.

В тринадцать лет меня выгнали домой с танцев, потому что сопровождающий счел мое платье слишком сексуальным.

Я купила его вместе с мамой. Светло-голубого цвета, сшитое из эластичного кружевного материала, облегающего мои начавшие оформляться груди и бедра. Когда я вышла из примерочной, неуверенная в себе, мама встала и обняла меня.

– Ты выглядишь восхитительно, – произнесла она с теплой улыбкой.

– Не слишком сексуально? – спросила я.

– Совершенно нет. У тебя прекрасная фигура. – Мама никогда не хотела, чтобы я думала, что мое тело или моя красота были слишком. – Если людям что-то не нравится, это их проблемы, – сказала она.

Когда она забрала меня с танцев, я рыдала от унижения и растерянности. Заправив мои волосы за ухо, мама обняла меня и сказала: «Пусть эти люди идут в задницу». Она приготовила особенный ужин и позволила мне посмотреть немой фильм, пока я ела. После, с моего разрешения, она написала гневное письмо с жалобой.

«Я все им выскажу», – заявила мама.

Я пыталась понять, какое место в мире моделинга отводили мне мои родители. Казалось, им обоим, особенно маме, важно, чтобы их дочь считали красивой; им нравилось рассказывать друзьям о том, что люди разговаривали со мной как с моделью, а позже, как только я подписала контракт с агентством, учась в средней школе, о моих успехах в модельном бизнесе. Они думали о моделинге как о возможности, которой непременно должны воспользоваться как ответственные родители.

– Она может заработать много денег. Вы не «щелкали» ее? – однажды спросила женщина в очереди на кассе местного продуктового магазина. Когда мы вернулись к маминой машине на стоянку торгового центра, я разрыдалась.

– Я не хочу, чтобы меня щелкали, мама! – Мне показалось, что женщина имела в виду щелбаны.

В конце концов, родители нашли мне агента и начали возить меня на фотосессии и кастинги в Лос-Анджелес так же, как родители моих одноклассников возили их на местные футбольные матчи. Отец повесил мою первую визитную карточку для моделинга (карточку размером A5 с моими размерами и примерами фотографий, обычно оставляемую клиентам на кастингах) на стену у своего стола в классе, где он преподавал. Когда я училась в старшей школе, мама поставила на кухонный стол, лицом к входной двери, рамку с черно-белой фотографией с фотосессии размером 9 на 11 дюймов так, что любого входящего немедленно приветствовали мои надутые губы, голые ноги и дразнящие волосы. Меня смущала эта фотография и ее расположение. Съехав из дома, я убедила маму убрать ее. К тому времени фото простояло на этом месте уже несколько лет. «Ты права, – согласилась мама. – Оно больше не отражает тебя. Теперь ты еще красивее».