Эмили Генри – Забавная история (страница 53)

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, теперь совершенно тёмными, без какого-либо проблеска.

— Есть много дерьма, о котором я не люблю говорить, — его голос срывается. — Дело в том, что у меня есть дурная привычка подводить дорогих мне людей. Я не всегда всё обдумываю и не могу доверять своим чувствам.

— Чему тут можно доверять? — я качаю головой. — Ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Майлз смотрит на наши руки, переплетает свои пальцы с моими. Через несколько секунд он прочищает горло, но выражение его лица остаётся напряжённым, а взгляд сосредоточен на наших руках.

— В моём детстве... — он долго колеблется, явно взвешивая свои следующие слова. — Наши чувства — мои, Джулии, моего отца — не имели большого значения.

Когда он сглатывает, мышцы его челюсти напрягаются. Его пульс учащается под моей ладонью.

— Всё, что имело значение — это то, как это влияло на нашу маму, — говорит он. — Если мы помогали ей выглядеть хорошо, значит, она любила нас. А если нет, то «мы делали это ей назло». Однажды у меня начались проблемы с желудком, и она так разозлилась на меня за то, что меня вырвало ночью. Сказала, что я притворяюсь, чтобы не ходить в школу, и если я продолжу притворяться, то буду наказан на месяц, так что на следующий день я просто пошёл на занятия, и каждый раз, когда я шёл в туалет, я старался, чтобы меня рвало так тихо, как только возможно. Чтобы школа не заставила её приехать за мной. Всякий раз, когда я делал что-то, что, по её мнению, выставляло её в плохом свете, это превращалось в огромный скандал о том, как я, должно быть, ненавижу её, раз пытаюсь вот так ей навредить. Если я был расстроен, или взволнован, или голоден, или даже болен, она вела себя так, словно это я что-то с ней делал, и я в это верил.

— Срань Господня, Майлз, — я кладу его ладонь себе на колени и сжимаю её обеими руками.

Он поднимает на меня глаза.

— Всё в порядке.

— Это не так, — говорю я.

— В том-то и дело, — возражает Майлз. — Мне нужно, чтобы всё было в порядке. Потому что мне нужно быть в порядке. В детстве я всё время чувствовал себя чертовски напуганным и беспомощным, а сейчас мне просто нужно быть в порядке, — он качает головой. — Честно говоря, я думаю, что отчасти именно поэтому мы с Петрой ладили. Я никогда не встречал кого-то, кто был бы настолько... «в настоящем моменте», и именно таким я должен быть, потому что, если я слишком много думаю о прошлом или будущем, я разваливаюсь на части. Так что я в основном просто храню всё это там, где мне не нужно об этом думать.

Я опускаю глаза.

— Мне жаль. Я не хотела выпытывать.

Его взгляд возвращается к моему, голос срывается.

— Ты не выпытывала, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я просто...

— Что?

Он смотрит поверх моего плеча.

— Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, будто я сломан.

— Майлз, — я касаюсь его шеи и заставляю его посмотреть мне в глаза. — Ты не сломан. Ты в порядке. Но то, что с тобой случилось — не нормально. Это полный пи**ец.

— Всё в прошлом, — тихо отвечает он, сжимая мои запястья.

— Это не значит, что ты не можешь до сих пор испытывать чувства по этому поводу, — говорю я ему.

Уголки его губ дрожат, на протяжении всего секунды.

— В этом-то и проблема. Всякий раз, когда у кого-то из нас возникали негативные эмоции, это только усугубляло ситуацию. Она обращала всё это против нас, и в итоге мы извинялись за то, что были обижены, рассержены или опечалены, и я никогда не знал, что было правильным или нормальным. Я имею в виду, что все, кто встречался с моей мамой, любили её. Учителя, другие родители, мои друзья.

— Если она захочет, она может заставить тебя почувствовать себя центром вселенной, её любимцем. Раньше мне нравилось приглашать друзей, потому что она становилась совсем другим человеком. Такой весёлой, тёплой мамой, которая любила меня.

— Всё, чего я хотел — это чтобы она оставалась такой версией себя. Поэтому я перестал показывать, когда был расстроен, и просто соглашался со всем, что она говорила и делала. И в конце концов, я просто как бы... перестал расстраиваться. Перестал чувствовать себя плохо. И всё стало лучше. По крайней мере, для меня.

Майлз опускает взгляд, его глаза темнеют и блестят.

— Прости, — шепчу я, проводя большим пальцем по его подбородку. — Я понимаю, почему ты не хотел говорить об этом.

— Дело не только в этом. Я имею в виду, я ненавижу зацикливаться на этом дерьме, но... — его кадык дёргается. — Я позволил ей причинить боль Джулии. И когда Джулия рядом, мне трудно не ненавидеть себя. Все эти чувства, они просто возвращаются. И в голове у меня становится так шумно и темно. Я просто хочу сбежать.

Моё сердце словно пронзает кинжалом. Я обнимаю Майлза и прячу лицо у него на груди. Я не хочу заставлять его продолжать разговор, но он говорит, словно его только что откупорили, и теперь всё это выходит наружу.

Я представляю, как всё это уходит в сливное отверстие, и надеюсь, что признание поможет ему, а не разбередит старую рану.

— С Джулией она была намного хуже, чем когда-либо со мной. Она сравнивала Джулс с нашими двоюродными сёстрами, говорила, кто из них красивее, умнее или лучше себя ведёт. Она сравнивала Джулс с собой в том же возрасте, но это дерьмо наверняка было ложью, — его голос дрожит. — Сколько я себя помню, она кричала на неё за самое глупое дерьмо. И я позволял всему этому случиться.

Я отшатываюсь.

— Что ты-то должен был сделать?

— Остановить её, — сразу же отвечает Майлз, как будто всё обдумал и точно знает правильный ответ. — Заступиться за Джулию, вместо того чтобы закрываться. Не убегать в город, как только мне исполнилось восемнадцать, и не приходить раз в неделю, как будто это имело какое-то грёбаное значение.

— Это имело значение, — говорю я, — иначе её бы здесь сейчас не было.

— Может быть, — когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах застыла усталость. — Но я даже не знаю, почему она здесь, потому что она мне не говорит. Как бы я ни старался, я всегда принимаю неправильное решение. Я всё порчу, и люди страдают.

— Майлз, — я хватаю его за плечи, поворачиваю к себе и придвигаюсь ближе, почти к нему на колени. — Она выбралась.

— Сама по себе, — он качает головой. — Она разобралась во всём этом дерьме раньше, чем я. Выбрала колледж за пределами штата, и когда наша мама попыталась сказать ей, что она не может поступить, она всё равно поступила. Сама подала заявление на получение студенческого займа, заставила меня подписать его, переехала в Висконсин. Мама перестала с ней разговаривать, чтобы наказать, но это обернулось против неё, и тогда она извинилась в своей манере. «Прости, что я не была идеальной, но ты поймёшь, когда однажды станешь матерью. Ты не можешь всё делать правильно, и твои дети будут ненавидеть тебя за это».

— Боже, — говорю я. — Мне так жаль. Именно тогда ты перестал с ней разговаривать?

Он хрипло смеётся.

— Нет. Я так сильно хотел, чтобы всё было хорошо. Поэтому я попытался примирить их. Просто ещё одно неверное решение. Моя мама всё время пыталась натравить меня на Джулию, и не имело значения, сколько раз я пытался установить границы, она не унималась. Не хочет брать на себя вину. Не хочет извиняться или признавать, что сделала что-то не так, так что в конце концов мне тоже пришлось прекратить общение с ней.

— И твоего отца это устраивает? — спрашиваю я.

— Не устраивает, — говорит Майлз. — Просто он чертовски избегающий. Много путешествует по работе.

— Значит, он оставил вас, ребята, разбираться со всем этим в одиночку, — говорю я. — И ты считаешь себя плохим парнем, потому что нашёл способ выжить. За то, что «всего лишь» ездил домой раз в неделю, чтобы сводить Джулию в «Макдональдс»?

Его брови сходятся на переносице.

— Откуда ты узнала про «Макдональдс»?

— Потому что она мне сказала, Майлз, — отвечаю я. — Она сказала мне, что ты спасал её и отводил на грязную игровую площадку, где позволял ей вести себя как несносному ребёнку и оставался совершенно невозмутимым, какой бы ужасной она ни была.

— Я не невозмутимый, — его голос хриплый как сырой гравий. — Честно говоря, иногда трудно даже смотреть на неё, потому что это заставляет меня думать обо всём, что я должен был сделать по-другому, обо всём том дерьме, о котором я стараюсь не думать, и я просто начинаю чувствовать, что вот-вот саморазрушусь.

— Ты не был взрослым, — говорю я.

— Я был всем, что у неё было, — возражает он.

— И ты сделал всё, что мог, — говорю я ему.

— В том-то и дело, что нет, — Майлз качает головой. — Я не уверен, что сделал всё, что мог. Я не доверяю своему восприятию вещей. Вот что сделало со мной моё детство. Превратило мой мозг в грёбаный аттракцион кривых зеркал, где я могу думать, что стою на полу, но на самом деле я прилип к стене. Я никогда не знаю, верны ли мои ощущения, и я устал портить жизнь людям, которые мне дороги.

— Я не думаю, что есть правильный способ чувствовать, — говорю я. — И ты всё равно не можешь это контролировать. Чувства подобны погоде. Они просто возникают, а потом проходят.

Он снова потирает лицо.

— Прости. Вот почему я не говорю об этом.

— Не извиняйся, — я обнимаю его за талию, и он снова смотрит мне в глаза. — Я твой друг. Я хочу знать всё это. Я хочу быть рядом с тобой.