Эмили Генри – Забавная история (страница 30)

С другой стороны, я уверена, что это произошло на самом деле, потому что, если бы мне пришлось представить, на что были похожи поцелуи с Майлзом, это было бы мило, игриво и весело — может быть, немного небрежно. Потому что он милый, игривый, веселый и немного небрежный.

Но всё было совсем не так.

Конечно, возможно, если бы поцелуй произошёл при менее мстительных обстоятельствах, всё было бы по-другому. Возможно, именно так он целуется, когда недавно столкнулся с мужчиной, ради которого его бросила девушка. С чувством мести.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз.

Я поднимаю взгляд от огурца и помидора, которые нарезала на автопилоте.

— Да!

Он хмурится, прислоняясь бёдрами к столешнице.

— Ты хочешь поговорить об этом?

Я резко поднимаю голову.

— О том, что бы он ни сказал, и что могло тебя расстроить, — уточняет Майлз.

Я подношу разделочную доску к салатнику и перекладываю в него содержимое.

— Он просто вёл себя отвратительно.

Майлз возвращается к грилю и переворачивает спаржу.

— Ничего страшного, если ты не хочешь мне говорить.

Через несколько секунд я говорю:

— Ты был прав, он всё ещё ревнует. Он действительно не может смириться с тем, что ты кому-то нравишься. Думает, что это, типа, прямое порицание его характера. И знаешь что? Возможно, так оно и есть.

Майлз с понимающей ухмылкой поднимает голову.

— Дело не во мне. Дело в тебе. Он хочет вас обеих. Он с Петрой, но всё равно хочет, чтобы ты была в него влюблена.

— Верно, потому что, если я влюбляюсь в кого-то, кто совершенно не похож на него, это удар по его самолюбию, — я немедленно сдаю назад. — Ну, то есть, если он подумает, что я встречаюсь с кем-то, кто сильно отличается от него.

Майлз качает головой.

— Я не думаю, что дело в этом. Он принял большое решение, и теперь, когда первоначальный кайф проходит, он задаётся вопросом, правильно ли он поступил. А потом, увидев тебя с кем-то другим, он вспоминает, каково это — быть с тобой.

Я ловлю себя на том, что нервно тереблю нижнюю губу. Когда Майлз переводит взгляд на это движение, я останавливаюсь.

— Он кое-что сказал о тебе, — выпаливаю я.

И тут же жалею, что не могу взять свои слова обратно.

Майлз приподнимает бровь.

— Он просто вёл себя дерьмово, — повторяю я. — И это меня разозлило. И вот почему...

Он складывает руки на груди, его лицо становится нейтральным. Его лицо очень редко бывает нейтральным.

— Что он сказал?

У меня комок в горле.

— Во-первых, имей в виду, ты не обязан мне ничего объяснять.

— Дафна, — говорит он, словно приказывая переходить к сути.

— Он сказал, что твоя семья с тобой не разговаривает.

Реакция мгновенна и очевидна. Вспышка шока. Боль.

Он отворачивается и снова возится со спаржей.

— Он вёл себя как придурок, — говорю я.

Майлз кивает, не глядя на меня, его плечи напряжены, что так непохоже на его обычную расслабленность и спокойствие.

Я продолжаю:

— Как я уже сказала, ты не обязан мне ничего объяснять. Он просто поднял этот вопрос, чтобы быть придурком, и это не моё дело.

Он кивает, всё ещё напряжённый.

Дерьмо. Я сыграла Питеру на руку. Он нашёл способ уязвить Майлза издалека за то, что тот имел наглость полюбить лучшую подругу Питера, а затем, предположительно, и его бывшую.

Я подхожу к Майлзу сзади и кладу руки ему на плечи, мягко опуская их. Он издаёт глубокий, усталый выдох. Я борюсь с желанием уткнуться лицом в местечко между его лопатками.

— Майлз? — говорю я.

Он смотрит на меня через плечо, и свет отражается в его тёмно-карих глазах, делая их янтарными, как кленовый сироп.

— Прости, что я подняла эту тему, — говорю я.

— Нет, всё в порядке.

Он поворачивается ко мне, мои ладони скользят по его спине и ложатся ему на плечи. Он обхватывает мои запястья лёгкими круговыми движениями, опуская взгляд.

— Прости, я... — он переводит дыхание. — Наверное, я удивлён, что Петра сказала ему это. Я просто... я почти не говорил с ней об этом.

Я давлю ладонями на его трапециевидные мышцы, пытаясь снять напряжение. Его большие пальцы беспокойно бегают взад-вперёд по моим запястьям. У меня такое чувство, что он пытается успокоить и отвлечь себя. На меня это оказывает противоположный эффект.

— Прости, — повторяю я.

Майлз слегка наклоняет голову набок.

— Это правда. У меня действительно не очень хорошие отношения с родителями. Что есть, то есть, и я не могу этого изменить. Но в жизни так много хорошего. Какой смысл зацикливаться на том дерьме, которого нет?

— Ух ты. Не могу согласиться, — мягко поддразниваю я. — Я прирождённый нытик.

Он слегка улыбается.

— Ты не такая.

— Ты что, шутишь? — говорю я. — Мы с мамой часто играли в игру, которую называли «Плаксивые Малыши». Мы просто по очереди жаловались на всё более мелкие и глупые вещи, пока у нас не заканчивались силы. Например, на то, девочка, с которой я сидела рядом на уроке английской литературы, очень громко жевала свой карандаш. Та, у кого были самые мельчайшие претензии, получала право выбрать ужин.

Уголок его рта приподнимается.

— Звучит потрясающе.

— Вообще-то, так оно и было, — говорю я. — Иногда, когда ты жалуешься на что-то, и когда у тебя просто есть кто-то, кто может тебе посочувствовать, это снимает боль.

— В этом нет ничего болезненного, — говорит Майлз. — Всё в порядке. У меня есть сестра. Она моя семья.

— Я думаю, что все семьи так или иначе сложны, — я думаю о своей пустой подъездной дорожке, о том, как стояла босиком на вентиляционном отверстии в полу, позволяя теплу проникать сквозь пижаму, а сама смотрела в окно и ждала. Быть достойной этого, быть избранной.

Уголок рта Майлза приподнимается.

— У Петры, по сути, была картина Нормана Роквелла.

Я вздыхаю.

— Да, у Питера тоже.

Майлз смотрит на меня из-под слегка нахмуренных бровей, его большие пальцы всё ещё скользят взад-вперёд по моим запястьям.