Эмили Генри – Пляжное чтение (страница 42)

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросила я, и на этот раз, когда я остановилась, он сделал то же самое.

– Да, я знаю о нескольких своих проблемах.

– Ты не понимаешь разницы между жалостью и сочувствием, – сказала я. – Я не жалею тебя. Мне грустно думать, что с тобой так обращались, и еще бесит мысль, что у тебя не было того, чего заслуживают все дети. И да, меня бесит и печалит, что многие люди проходят через то же, что и ты, но еще больше расстраивает, что именно ты прошел через все это. Я знаю тебя, и ты мне нравишься. Я хочу, чтобы у тебя было все хорошо в жизни. Это не жалость. Это значит заботиться о ком-то.

Он пристально посмотрел на меня и покачал головой:

– Я не хочу, чтобы ты так обо мне думала.

– Как так? – спросила я.

– Так агрессивно, – сказал он, и его лицо потемнело и напряглось.

– Я не знаю, – я сделала шаг ближе и подыскивая нужные слова. – Я просто думаю о тебе.

Он внимательно посмотрел на меня, и уголок его губ дернулся в неубедительной улыбке. Столь же быстро улыбка погасла.

– Вот и я, – тихо сказал он, – зол и расстроен. Каждый раз, когда я стараюсь быть ближе к тебе, я словно слышу предупреждающий звон колокола. Я пытаюсь вести себя как нормальный человек, но не могу.

Мой желудок снова сжался. Гас сказал: «Ближе к тебе». Я посмотрела на озеро, пытаясь сориентироваться.

– Я думала, ты понимаешь, что стереотипа «нормальный человек» не существует, – ответила я.

– Может, и нет, – признал Гас. – Но все же есть разница между людьми вроде меня и такими, как ты, Яна.

– Не оскорбляй меня! – ответила я, резко поворачиваясь к нему. – Ты не думаешь, что я тоже злюсь? Тебе не кажется, что я чувствую себя немного разбитой? Моя жизнь тоже не была идеальной.

– Я никогда и не думал, что твоя жизнь идеальна, – возразил он.

– Ерунда. Ты назвал меня сказочной принцессой.

Он закашлялся от смеха и покачал головой:

– Потому что ты – яркий свет! Неужели ты не понимаешь? Дело не в том, что случилось. Речь идет о том, как ты распоряжаешься тем, что имеешь внутри себя. Ты всегда была таким горячим светом, что даже когда ты не в лучшей форме, зла и сломлена, ты все равно знаешь, как оставаться человеком. Ты можешь признаться людям, что ты их любишь.

– Прекрати! – потребовала я.

Он отвернулся, но я схватила его за локти и удержала перед собой.

– Ты не сломаешь меня, Гас.

Он замер, его губы приоткрылись, а глаза что-то упорно искали на моем лице. Его голова слегка наклонилась, и в уголках бровей появились морщинки.

Я надеялась, что он понял именно то, что я смогла увидеть его. Ему не нужно делать ничего особенного, придумывать таинственный код, чтобы открыть секретные части своей души. Ему просто было достаточно продолжать оставаться здесь, рядом со мной, позволяя мне постепенно открывать его, как он делал это со мной с тех пор, когда мы встретились.

– Мне не нужно, чтобы ты говорил, что заботишься обо мне, – сказала я наконец. – Две ночи назад ты обнимал меня рыдающую. Кажется, я даже высморкалась тебе в рубашку. Я не прошу у тебя ничего, кроме того, как вернуть твою благосклонность, даже если я некрасиво расплачусь.

Он глубоко вздохнул и наклонился вперед, уткнувшись лицом в мою шею, как смущенный ребенок. Его горячее дыхание что-то разбудило под моей кожей. Мои руки скользнули вниз по изогнутым мышцам его рук и сомкнулись в его жилистых пальцах. Солнце стояло уже низко над горизонтом, и тонкая пелена облаков окрашивала его в бледно-мандариновый цвет. Облака словно плавали в море голубой джинсовой ткани. Гас поднял голову и снова посмотрел мне в глаза, а свет лился большими полосами сквозь разрывы в движущихся облаках, создавая на его лице разные оттенки.

Это был беззастенчивый момент уютного молчания. Если бы я описывала его в своем романе, то могла бы ненароком и пройти мимо. Но тогда я была бы неправа, потому что здесь – в этот момент, когда ничего не происходит и у нас наконец закончились темы для разговора, – я поняла, как сильно мне нравится Гас Эверетт и как много он для меня значит. За последние три дня мы и так столько всего выпустили на волю, но я знала одно – со временем всплывет еще больше. И впервые за год я не чувствовала себя переполненной эмоциями и загнанной в угол. Меня больше не травмировали его слова. Я чувствовала себя немного опустошенной и совсем-совсем легкой.

Вот оно, счастье. Оно не в головокружении, не в чрезмерной радости, но в том постоянном, устойчивом уровне счастья, которое в лучшие периоды жизни находится подо всем остальным – между вами и миром, в котором вы живете.

Я была счастлива просто от одной близости с Гасом, даже понимая, что это ненадолго. Уже этого было достаточно, чтобы поверить, что когда-нибудь моя жизнь снова наладится. Может быть, я уже и не стану совсем такой, какой была до смерти папы, но жизнь снова станет почти так же надежной и безопасной.

И я чувствовала боль, которая неизбежно останется со мной, когда это единение между мной и Гасом разрушится. Я стояла и уже представляла себе все те ощущения в животе и ладонях, которые испытывала в те моменты, когда мне приходилось отрываться от Гаса. Это лишний раз напоминало мне, как хорошо стоять здесь с ним вот так, но на этот раз я не питала иллюзий, что терпение станет достойным ответом.

Я хотела удержать Гаса, хоть на какое-то время. Словно соглашаясь со мной, Гас сжал мои руки в своих.

– Да, ты все знаешь, – сказал он.

Это был почти шепот – нежный и одновременно грубый, как и сам Гас.

– Я буду переживать за тебя.

– Да, – ответила я ему, – я знаю.

Мандариновый свет солнца сверкал на его зубах, когда он улыбался, углубляя тени в его столь редко видимых ямочках на щеках. Пока мы стоим здесь, ничего не случится вокруг нас.

Глава 20

Подвал

«У меня две новости и обе плохие», – написала мне Шади на следующее утро.

«И какую из них я должна услышать первой???» – пошутила я в ответ, осторожно садясь на диване. Будить Гаса я не хотела. Нельзя сказать, чтобы мы заснули на одном диване. Прошлой ночью я практически не спала, и мне пришлось уговаривать себя заснуть.

Впервые с тех пор, как начали встречаться, мы рискнули окунуться в мир киномарафонов и, конечно, выпивки. «Твой выбор, потом мой выбор», – предложил Гас.

Вот так мы закончили просмотры и обсуждения фильмов «Пока ты спал», «Трамвай “Желание”», «Пираты Карибского моря 3» (в наказание за то, что он заставил меня смотреть «Трамвай “Желание”») и «Блеск» с Мэрайей Кэри (по мере того как мы все глубже погружались в безумие). После всего этого было трудно успокоиться.

Гас предложил поставить еще «Окно во двор», и незадолго до того, как первые лучи солнца пробились в окна, мы наконец перестали болтать. Мы очень тихо лежали на противоположных концах дивана, спутавшись ногами посередине – так и заснули.

В доме было холодно. Я оставила окна открытыми – они запотевали, когда температура воздуха начинала с утра медленно подниматься. Гас лежал сжавшись, почти в позе эмбриона, одеяло беспорядочно накрутилось вокруг него, поэтому я накрыла его вторым, своим, одеялом. И тихо прокралась на кухню, чтобы включить конфорку под чайником.

Было тихое в голубом зареве утро. Если солнце и взошло, то оно уже было в пелене тумана. Как можно тише я вытащила из ящика пакетик молотого кофе и френч-пресс.

Этот ритуал показался мне совсем другим, чем в то первое утро, когда я только приехала, – то ли более обычным, то ли более священным. Уже неделю как я начала чувствовать этот дом как свой собственный. У меня в руке завибрировал телефон.

«Я влюбилась», – написала Шади.

«В Зачарованную Шляпу?» – спросила я, чувствуя, как трепещет мое сердце. Шади всегда была самой лучшей подругой, но влюбленная Шади… это было что-то волшебное. Неожиданно для всех и для самой себя она изменялась, а может быть, наконец становилась собой, еще более дикой и… мудрой. Любовь зажигала мою лучшую подругу изнутри, и даже если при каждой неудаче ее сердце и разбивалось, Шади все равно никогда не закрывалась от мира. Каждый раз, когда она снова влюблялась, ее радость, казалось, переполняла ее и меня, и весь мир в целом.

«Ну, разумеется в него. – Я даже не дождалась ответа. – Давай, выкладывай мне все!»

«Ну, – начала Шади. – Я даже не знаю как рассказать! Мы просто проводили вместе каждый вечер, я даже понравилась его лучшему другу, а он понравился мне. В ту ночь мы не спали буквально до рассвета, а потом Шляпа отошел в ванную, и его друг мне сказал: «Будь осторожна с ним, он от тебя без ума», а я ему: «Хах, я тоже!» Так что у меня еще одна плохая новость».

«Ты уже писала об этом, – ответила я. – Давай дальше».

«Он хочет, чтобы я навестила его семью…»

«Да, это ужасно, – согласилась я. – А что, если они хорошие? Что, если они заставят тебя играть в «Уно» и пить виски с колой на их веранде???!»

«Ну, – написала Шади, – он хочет, чтобы я поехала уже на этой неделе. На День независимости».

Я уставилась на эти слова, не зная, что ответить. С одной стороны, я уже месяц жила на личном острове Гаса Эверетта и ни разу не слегла ни от степного безумия, ни от хижинной лихорадки. С другой стороны, прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я видела Шади, и я откровенно скучала по ней. У нас с Гасом был тот вариант пьянящей и быстроразвивающейся формы дружбы, который часто случается после совместных ночевок в лагерях и ознакомительной недели в колледже. Но с Шади у меня была многолетняя история дружбы. Мы с Шади могли бы говорить о чем угодно, не прибегая к уточнению контекста. Нет, не то чтобы стиль общения Гаса требовал от меня особенного пояснения контекста. Просто кусочки жизни, которыми он делился со мной, слишком постепенно встраивались в свою структуру, пока мы общались. С каждым днем я видела мир Гаса все отчетливее, а когда ложилась спать, то с нетерпением ждала утра, когда встречу Гаса снова.