Эмили Генри – Пляжное чтение (страница 41)

«Ты говоришь про наш брак?» – спросил папа после долгой паузы.

«Нет, про свою жизнь, – ответила она ему. – Я не только твоя жена, но и мать Яны. Я не думаю, что ты можешь себе представить, каково это – в сорок два года чувствовать, что ты сделал для нее все, что собирался сделать».

Тогда я не могла понять ее, и папа, очевидно, тоже, потому что на следующее утро они мне рассказывали совсем другое. Мы втроем сидели на краю моей кровати, а потом я смотрела, как отъезжает его машина с чемоданом на заднем сиденье. Тогда я поняла, что жизнь, такая, какой я ее знала, закончилась.

И вдруг папа вернулся. Это для меня стало доказательством того, что нет ничего непоправимого. Я снова поверила, что любовь может победить любые проблемы, что жизнь всегда будет превыше смерти. Поэтому, когда папа и мама усадили меня, чтобы рассказать мне о мамином диагнозе, я поняла, что жизнь делает новый поворот и ничего уже не будет постоянным. Это как еще один поворот сюжета, только в нашей истории.

После этого мои родители, казалось, любили друг друга еще сильнее, чем прежде. Стало больше танцев. Они часто держались за руки. Стало больше романтического досуга в выходные. Как-то раз папа сказал: «За те двадцать лет, что я знаю твою маму, она показала себя с разных сторон, и я успел влюбиться в каждую из них, Яна. Это ключ к счастливому браку. Мы должны непрерывно влюбляться в каждое новое проявление друг друга, и это самое лучшее чувство в мире».

«Их любовь, – размышляла я, – превзошла время, кризис среднего возраста, рак, все остальное».

Но разлука между моими родителями все же случилась, и когда я в тот день накричала на маму, то удивилась этому сама. Если бы эти три месяца разлуки пришлись на время, когда только все начиналось, когда папа и Соня только встретились. Когда он нашел Соню, ему просто нужно было поверить, что все снова будет хорошо. Если бы, когда мама приняла его обратно, она просто притворилась, что уже все в порядке.

Джулия-Энн слегка покачала головой, когда ее взгляд остановился на мне.

– А разве это важно? – спросила она. – Мне всегда нужно было чувствовать, что мои дела в порядке. Я могла сделать даже что-то и не особо правильное, если это давало нужный результат.

А я вдруг подумала о Жаке, о нашей решимости жить красивой жизнью, о своем отчаянном желании найти кого-то, кого знала и могла полюбить мама. Я думала о диагнозе моей матери и о неверности моего отца, а также о той красивой истории, которую я рассказывала себе с двенадцати лет, чтобы не бояться того, что может произойти на самом деле. Я думала о любовных романах, которые проглатывала в коридорах больниц, когда рак вернулся, о том, как я потеряла свой шанс учиться в аспирантуре. Мне тогда казалось, что моя жизнь снова разваливается. Вспоминались ночи, проведенные за писаниной до самого восхода. Моя спина болела от необходимости поработать еще немного. Я не желала прекращать работу, потому что ничто не казалось более важным, чем моя новая книга. Я хотела дать этим вымышленным любовникам хороший финал, которого они заслуживали. Мои читатели заслуживали только хеппи-эндов. Люди цепляются в жизни за любую твердую опору, которую могут найти. Да. Да, это определенно имело смысл. Эта мысль полна смысла.

В тот вечер, когда мы уезжали, я написала маме СМС, чего не делала уже несколько месяцев: «Я люблю тебя. Даже если ты никогда больше не сможешь говорить о нем, я всегда буду любить тебя, мама. Но я надеюсь, что ты сможешь его простить».

Через двадцать минут она ответила: «Я тоже, Яна. И в отношении него тоже».

* * *

В субботу мы пошли на пляж.

– Это не очень креативно, – сказала я, когда мы пробирались по усеянной корнями тропинке.

Гас открыл рот, чтобы ответить, но я оборвала его:

– Не смей шутить, что мой стиль банальный.

– Я хотел сказать, что это глупо, что мы больше не спускаемся туда, – ответил Гас.

– Я так и думала, что тебе это надоело.

– Я почти не бываю на этом пляже, – сказал Гас, покачав головой.

– Серьезно?

– Корень, – предупредил он, когда я посмотрела на него, и я осторожно переступила преграду. – Я не самый большой любитель пляжей.

– Ну, конечно же нет, – ответила я. – Если бы это было так, ты бы носил футболку или шляпу с надписью, которая бы сообщала всем об этом.

– Совершенно верно, – согласился он. – Вообще-то я предпочитаю этот пляж зимой.

– Серьезно? Мне зимой хочется только умереть, а не ходить по пляжам.

Смех Гаса застрял у него в горле. Он сошел с лесистой тропинки на песок и протянул мне руку, чтобы я спрыгнула с небольшого уступа.

– Он потрясающ. Ты когда-нибудь по-настоящему видела этот пляж?

Я отрицательно покачала головой.

– Когда я была в университете, я редко покидала его пределы. А если и выбиралась за его пределы, то изредка.

Гас кивнул.

– После того как Пит и Мэгги переехали сюда, я навещал их каждые зимние каникулы. Они покупали мне билеты на самолет или автобус как подарок, и я приезжал на праздники.

– Полагаю, твой отец не возражал.

Это была внезапная вспышка гнева при мысли о том, что Гас тоже был ребенком – одиноким, никому не нужным. Именно она заставила меня произнести эти слова прежде, чем я смогла остановиться. Я осторожно взглянула на него. Его челюсти были слегка сжаты, но вообще лицо оставалось бесстрастным. В ответ он лишь покачал головой. Мы пошли по самому краю прибоя, и он искоса посмотрел на меня, а потом снова на песок.

– Тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы не упоминать его. Все было не так уж и плохо

– Гас, – окликнула я его, остановилась и посмотрела ему в лицо. – Одно только то, что ты об этом говоришь, показывает, что все было хуже, чем должно было бы быть.

Он секунду поколебался, потом снова зашагал.

– Все было не так, – сказал он. – После смерти мамы я мог бы вырваться на свободу. Но Пит хотела, чтобы я переехал жить к ней и Мэгги. Она всегда пыталась заставить меня говорить о ссорах, которые часто между нами возникали. Она хотела получить опеку надо мной, но я предпочел, чтобы этого не случилось. Мой отец ежедневно принимал сердечные лекарства. Но он принимал их только три раза в день, да и то после моих трех просьб. Боже упаси, чтобы я попросил его принять их в четвертый за день раз, как было надо. Он тогда затеял бы драку. Настоящую драку. Иногда я задумывался… – Он замолчал. – Я думал, не хочет ли он, чтобы я убил его. Или, например, он мог заставить себя так возбудиться, что его сердце не выдержит. В итоге я бросил школу, чтобы работать. Иначе мы бы не могли позволить себе покупать ему лекарства. Но когда я бросил школу, он перестал вообще что-либо делать для себя. Забыл о необходимой еде, купании. Я едва мог сохранить ему жизнь. Может быть, он думал стать моим наказанием.

– Наказанием? – удивилась я. – За что?

Гас пожал плечами:

– Даже не знаю. Может быть за то, что я все время был на ее стороне.

– В смысле – твоей мамы?

Он кивнул:

– Я думаю, он чувствовал, что мы были против него. Мы и были против него. Он обвинял ее во всем, что шло не так как надо. Например, в том, что однажды вечером она забыла заправить машину, и он понял это только тогда, когда ему пришлось остановиться по дороге на работу, так что он опоздал. Или она выбрасывала рецепт, который он хотел сохранить. Или выкидывала остатки продуктов из холодильника за несколько часов до того, когда он наконец решал ими воспользоваться.

– Он и со мной плохо обращался, – продолжал Гас, – но это носило более случайный характер. Если бы зазвонил телефон и разбудил его, он бы ударил меня. Если бы он захотел выйти на прогулку, но ее пришлось бы отменить из-за снега, он бы стукнул меня, чтобы выместить свой гнев. Я всегда искал секретный код, правила, которым я мог бы следовать, чтобы он не волновался. Вот ты же ищешь какие-то способы защиты себя и окружающих? Ты обращаешь внимание на то, как устроен мир? А для него никакого секретного кода не существовало. Он вел себя так, как будто я был ленивой эгоистичной девчонкой, а моя мама считала себя королевой. Как будто она обращалась с его деньгами, как с туалетной бумагой. Она постоянно извинялась, хотя извиняться было не за что, а потом, когда он действительно причинял боль ей или мне, уже извинялся он.

– Даже несмотря на все это, потеря матери сломала все, что осталось в моем отце, – задумчиво продолжал Гас. – Может, никакой любви вовсе и не было? Может, просто грубое обращение с ней позволяло ему чувствовать, что он обладает силой и властью? А когда я стал старше, у него уже не было такой возможности.

– Единственным способом манипулирования тобой тогда было заставлять тебя сохранять ему жизнь, – сказала я.

– Не знаю, – признался он. – Возможно. Но если бы я ушел, он бы умер раньше.

– И ты думаешь, что в этом была бы твоя вина?

– Не имеет значения, чья это была бы вина. Он был бы мертв намного раньше, и я знал бы, что мог предотвратить это. К тому же на тот момент мама была жива. Как я мог бы так поступить, зная, что это не то, чего хотела бы она?

– Ты этого не знал, – возразила я. – Ты был ребенком.

– Пит любит повторять, что я никогда не был ребенком.

– Это самое печальное, что я когда-либо слышала.

– Только не надо делать вид, что я жалок, – сказал он. – Все это в прошлом. Все кончено.