I began to dream, almost before I ceased to be sensible of my locality. I thought it was morning; and I had set out on my way home, with Joseph for a guide. The snow lay yards deep in our road; and, as we floundered on, my companion wearied me with constant reproaches that I had not brought a pilgrim’s staff: telling me that I could never get into the house without one, and boastfully flourishing a heavy-headed cudgel, which I understood to be so denominated. For a moment I considered it absurd that I should need such a weapon to gain admittance into my own residence. Then a new idea flashed across me. I was not going there: we were journeying to hear the famous Jabez Branderham preach, from the text—“Seventy Times Seven;” and either Joseph, the preacher, or I had committed the “First of the Seventy-First,” and were to be publicly exposed and excommunicated.
We came to the chapel. (Мы пришли к часовне.) I have passed it really in my walks, twice or thrice; (Я действительно проходил мимо неё во время своих прогулок, два или три раза;) it lies in a hollow, between two hills: (она расположена в низине между двумя холмами; hollow – впадина, низина) an elevated hollow, near a swamp, (возвышенная низина, рядом с болотом;) whose peaty moisture is said to answer all the purposes of embalming on the few corpses deposited there. (про которую говорят, что её торфяная влага выполняет все функции бальзамирования на немногих трупах, оставленных там; peaty – торфяной; to deposit a corpse – захоронить труп) The roof has been kept whole hitherto; (Крыша до сих пор оставалась целой; hitherto – до настоящего времени) but as the clergyman’s stipend is only twenty pounds per annum, (но так как жалованье священника составляет всего двадцать фунтов в год; stipend – жалованье; per annum – в год) and a house with two rooms, threatening speedily to determine into one, (и дом с двумя комнатами, грозящий вскоре превратиться в одну; to determine into – превратиться, перейти) no clergyman will undertake the duties of pastor: (ни один священник не возьмётся выполнять обязанности пастора;) especially as it is currently reported that his flock would rather let him starve (особенно потому, что, как говорят, его пастве скорее по душе оставить его голодать; flock – паства) than increase the living by one penny from their own pockets. (чем увеличить его содержание хотя бы на пенни из собственного кармана; living – доход духовного лица)
We came to the chapel. I have passed it really in my walks, twice or thrice; it lies in a hollow, between two hills: an elevated hollow, near a swamp, whose peaty moisture is said to answer all the purposes of embalming on the few corpses deposited there. The roof has been kept whole hitherto; but as the clergyman’s stipend is only twenty pounds per annum, and a house with two rooms, threatening speedily to determine into one, no clergyman will undertake the duties of pastor: especially as it is currently reported that his flock would rather let him starve than increase the living by one penny from their own pockets.
However, in my dream, Jabez had a full and attentive congregation; (Однако, в моём сне у Джабеза была полная и внимательная паства; congregation – собрание, паства) and he preached—good God! what a sermon; (и он проповедовал – Боже мой! какая это была проповедь;) divided into four hundred and ninety parts, (разделённая на четыреста девяносто частей; to divide into – делить на) each fully equal to an ordinary address from the pulpit, (каждая полностью равнялась обычной речи с кафедры; address from the pulpit – речь с церковной кафедры) and each discussing a separate sin! (и каждая обсуждала отдельный грех!) Where he searched for them, I cannot tell. (Где он их искал – я не могу сказать.) He had his private manner of interpreting the phrase, (У него был свой собственный способ толковать эту фразу; to interpret – толковать, объяснять) and it seemed necessary the brother should sin different sins on every occasion. (и казалось необходимым, чтобы брат совершал разные грехи при каждом случае.) They were of the most curious character: odd transgressions that I never imagined previously. (Они были самого любопытного характера: странные проступки, которые я прежде и представить себе не мог; odd – странный; transgression – проступок, грех)
However, in my dream, Jabez had a full and attentive congregation; and he preached—good God! what a sermon; divided into four hundred and ninety parts, each fully equal to an ordinary address from the pulpit, and each discussing a separate sin! Where he searched for them, I cannot tell. He had his private manner of interpreting the phrase, and it seemed necessary the brother should sin different sins on every occasion. They were of the most curious character: odd transgressions that I never imagined previously.
Oh, how weary I grew. (О, как же я утомился; weary – усталый, измученный) How I writhed, and yawned, and nodded, and revived! (Как я извивался, и зевал, и клевал носом, и снова оживал!; to writhe – извиваться) How I pinched and pricked myself, and rubbed my eyes, (Как я щипал и колол себя, и тер глаза; to prick – колоть) and stood up, and sat down again, (и вставал, и снова садился,) and nudged Joseph to inform me if he would ever have done. (и толкал Джозефа, чтобы узнать, когда он, наконец, закончит; to nudge – подталкивать локтем) I was condemned to hear all out: (Я был обречён дослушать всё до конца; condemned – обречённый) finally, he reached the “First of the Seventy-First.” (наконец, он дошёл до «Первого из семьдесят первого».) At that crisis, a sudden inspiration descended on me; (В тот критический момент на меня снизошло внезапное вдохновение; inspiration – вдохновение) I was moved to rise and denounce Jabez Branderham as the sinner of the sin that no Christian need pardon. (Я был побуждён встать и объявить Джабеза Брандерама грешником, совершившим тот грех, который никакому христианину не нужно прощать; to denounce – обвинять, осуждать)
Oh, how weary I grew. How I writhed, and yawned, and nodded, and revived! How I pinched and pricked myself, and rubbed my eyes, and stood up, and sat down again, and nudged Joseph to inform me if he would ever have done. I was condemned to hear all out: finally, he reached the “First of the Seventy-First.” At that crisis, a sudden inspiration descended on me; I was moved to rise and denounce Jabez Branderham as the sinner of the sin that no Christian need pardon.
“Sir,” I exclaimed, («Сэр, – воскликнул я; to exclaim – восклицать) “sitting here within these four walls, at one stretch, (сидя здесь, в пределах этих четырёх стен, подряд; at one stretch – подряд, без перерыва) I have endured and forgiven the four hundred and ninety heads of your discourse. (я вытерпел и простил четыреста девяносто частей вашей речи; discourse – речь, проповедь) Seventy times seven times have I plucked up my hat and been about to depart— (семьдесят раз по семь я поднимал шляпу и собирался уходить —; to pluck up (one’s) hat – поднять шляпу, собираться уходить (разг.)) Seventy times seven times have you preposterously forced me to resume my seat. (семьдесят раз по семь вы нелепо вынуждали меня снова занять место; preposterously – нелепо, абсурдно) The four hundred and ninety-first is too much. (Четырёхсот девяносто первый уже слишком много.) Fellow-martyrs, have at him! (Товарищи-мученики, на него!; fellow-martyrs – товарищи-мученики; have at him – наброситься на него, атаковать (уст.)) Drag him down, and crush him to atoms, (Стащите его вниз и раздавите в клочья,; to crush to atoms – раздавить в порошок, сокрушить окончательно (эмф. выражение)) that the place which knows him may know him no more!” (чтобы место, которое знает его, больше о нём не знало!»)
“Sir,” I exclaimed, “sitting here within these four walls, at one stretch, I have endured and forgiven the four hundred and ninety heads of your discourse. Seventy times seven times have I plucked up my hat and been about to depart—Seventy times seven times have you preposterously forced me to resume my seat. The four hundred and ninety-first is too much. Fellow-martyrs, have at him! Drag him down, and crush him to atoms, that the place which knows him may know him no more!”
“Thou art the Man!” («Ты – Человек!» – воскликнул Джабез; Thou – ты; art – есть (уст.); the Man – тут – обвиняемый, тот самый) cried Jabez, (воскликнул Джабез,) after a solemn pause, (после торжественной паузы; solemn – торжественный, серьёзный) leaning over his cushion. (наклонившись над своей подушкой; cushion – подушка) “Seventy times seven times didst thou gapingly contort thy visage— («Семьдесят раз по семь раз ты зияюще корчил своё лицо —; didst – archaic ‘did’ (делал/ты сделал); gapingly – зияюще, широко (редкое); contort – искажать; visage – лицо, вид) seventy times seven did I take counsel with my soul— (семьдесят раз по семь раз я советовался с моей душой —; take counsel with – посоветоваться с; soul – душа) Lo, this is human weakness: (Взгляните, это – человеческая слабость:; Lo – вот (устар.), interjection) this also may be absolved! (это также может быть отпущено / прощено!; absolved – отпущенное (грехи), прощённое – церковный термин) The First of the Seventy-First is come. (Первый из семьдесят первого наступил / пришёл.) Brethren, execute upon him the judgment written. (Братья, приведите над ним в исполнение написанный приговор; Brethren – братья (церк. уст.); execute upon – привести в исполнение) Such honour have all His saints!” (Такую честь имеют все Его святые!»; saints – святые)
