Эмили Барр – Вся правда и ложь обо мне (страница 42)

Это единственное время суток, которое принадлежит мне одной. Солнце заливает светом переулок, и хотя я сижу в тени крыльца, мои босые ноги на свету, им тепло. Сегодня мне предстоит провести несколько уроков для детей, готовить, показывать другим волонтерам, как надо учить рисованию, разобрать ящик книг по рисованию, присланный бывшим волонтером. Мне нравятся тихие посиделки с кофе на заре, но заполненные делами суматошные дни нравятся гораздо больше. Мне надо стать настолько неотъемлемой частью жизни школы, чтобы никто уже не мог обойтись без меня. Бену и Марии, у которой длинные седые волосы и доброе лицо, я сказала, что свободное время мне вообще ни к чему.

– Хочу работать весь день, каждый день, пока не смогу заплатить вам, как полагается, – объяснила я.

Когда наберусь смелости, я попрошу денег из дома. Придется попросить.

– Тебе обязательно нужен хотя бы один выходной, милая, – возразила Мария, но я все равно работаю ежедневно.

Жизнь – как кино на полноцветной пленке, каждой минутой которого я наслаждаюсь. Когда есть еда, я ем медленно, смакуя. Хочу сохранить эту привычку. Когда я ложусь на свой матрас в комнате Жасмин, я блаженно вытягиваюсь, закрываю глаза, и меня переполняет благодарность за всю эту роскошь – место для сна, стены, крышу и дверь.

Теперь я понимаю, почему люди ходят в церковь, почему они молятся. Незачем даже верить в Бога, чтобы ощущать потребность время от времени сделать паузу и поблагодарить Вселенную просто за то, что у тебя все в порядке. Жизнь – штука недолговечная и хрупкая, и если ты в безопасности, сыт и занят – значит, тебе невероятно повезло. Я окидываю взглядом тихий переулок, где бродячая кошка ищет объедки, и глубоко вздыхаю. И благодарю мир за то, что он направил меня сюда. Мне спокойно. «Нет сомнений в том, что Вселенная расширяется, как ей положено».

Интересно, живут ли мои приемные родители по-прежнему в отеле, в нескольких милях отсюда. Едва в голову приходят мысли о них, я стараюсь от них отделаться: я еще не готова. Да, когда-нибудь все-таки придется сообщить им, что со мной все хорошо, но пока я не могу с ними увидеться. Я колеблюсь, глядя в сторону выхода из переулка – я знаю, что выше по улице есть платный таксофон, но тут вмешивается Бэлла.

ЕЩЕ РАНО, заявляет она и не дает мне поднять задницу со ступеньки крыльца.

Здесь я никогда не ощущаю опасности, потому что редко выхожу за дверь. Хватит с меня блужданий по улицам, даже если они уже не бесцельные. Отправляясь куда-нибудь, я надеваю мою футболку с эмблемой «Школы английского в фавеле», и тогда все держатся со мной дружелюбно, ведь я – представитель организации, а местные, как я уже вижу, рады, что по соседству есть бесплатная школа английского для их детей.

От мяса я отказалась полностью: выяснилось, что если сказать «я вегетарианка», никто не задает вопросов, не удивляется и даже не проявляет особого интереса. Помню, как я разглядывала бедных кур с птицефабрики здесь же, в витрине. Мне не нужно, чтобы трупы животных питали энергией мое тело. Не хочу никому причинять вред. Хватит и того, который я уже успела причинить. Вообще-то отказаться от мяса легко, потому что есть и неизменно чудесные сырные шарики, рис и бобы. Мы дежурим на кухне по очереди, в меню часто появляются тушеные бобы, которые спасли меня от голодной смерти. Вчера на вечернем кухонном дежурстве я попыталась приготовить что-нибудь вегетарианское, и получилось почти вкусно – достижение. Мы с Бэллой радовались вместе. Теперь она всегда со мной, и я уже начинаю думать, что Бразилия и недавний кризис усмирили ее.

Оказалось, я даже не умею правильно резать лук. Вчера вечером мне для начала пришлось учиться держать луковицу так, чтобы она не выскальзывала из-под ножа.

– Интересный прием, – заметила Жасмин, которая дежурила вместе со мной, и засмеялась, глядя, как я пытаюсь насадить скользкую луковицу на кончик ножа. – Как тебя угораздило дожить до таких преклонных лет и не научиться резать лук?

Я пожала плечами.

– Девятнадцать лет как-то пролетели мимо, о лукомудрая.

(Я делаю вид, что мне девятнадцать, и в этом тоже никто не сомневается.) Понаблюдав за Жасмин, я разрезаю луковицу пополам, а потом мелко шинкую, сразу обнаружив, что это гораздо удобнее. В тот раз я пожалела – и сейчас жалею, – что бедная пара, которая меня удочерила, не научила меня таким вещам. Мужчина иногда жарил по воскресеньям мясо. Женщина готовила постоянно: чистила овощи, варила питательные супы, стряпала пресные ужины из чечевицы и мяса, выращенного этичными методами, пекла печенье почти без сахара. И не учила меня ничему.

О наследии, доставшемся мне от Хинчклифф и Карра, я стараюсь не думать. Здесь я не вижу ни новостей по телевизору, ни газет. Я начинаю учиться говорить и писать по-португальски: в первый же полный день работы со мной разговорились на своем родном языке двое девятилеток, пока заканчивали рисунки после урока. И покатывались со смеху, слушая мой беспомощный лепет.

Я целиком и полностью сосредоточена на детях. Ходить к нам на уроки может любой ребенок, живущий в фавеле, надо только записаться, а детей здесь множество. Сюда они ходят с четырех до одиннадцати лет, но на этом обучение не заканчивается: мы преподаем английский в средних школах, несколько раз в неделю даем уроки для взрослых в разных помещениях по всему району. Мне еще не доводилось учить взрослых, мысль об этом немного пугает.

Здешняя жизнь видится мне отнюдь не в розовом свете, как бы она ни отличалась от моих прежних представлений о «трущобах». Я знаю, что эти дети и их родители сталкиваются с всевозможными трудностями, каких я даже вообразить не могу. Знаю о проблеме наркотиков. Знаю, что здесь есть банды и оружие. А денег недостаточно. Все это я знаю из разговоров с Беном и Марией, и судя по тому, как они об этом говорят, все действительно очень сложно. Но своими глазами я не видела ничего, потому что крепко держусь за свое место в школе.

Еще я знаю – когда разрешаю себе думать об этом, – что, если бы моих биологических родителей не арестовали, моя жизнь была бы адом. Я никогда бы не стала Эллой Блэк, я была бы другим человеком, обо мне не заботились бы, я могла умереть, как оставленные без присмотра дети, о которых сообщают в новостях в Интернете. Может, меня тоже выбросили бы в канал.

Меня спасли те самые люди, на которых я напала, и во мне проснулось желание спасать других детей от бед, которые обрушились на них по вине обстоятельств. Хочу, чтобы у всех детей появились равные возможности чего-то достичь в жизни, неважно, где они родились, потому что иначе будет нечестно.

Я начинаю понимать, как чудовищно несправедливо устроен мир.

Немного осмотревшись на новом месте, я узнаю все больше о Росинье. На самом деле это не фавела, а «район по соседству с фавелами», город в городе, изначально основанный людьми, приехавшими сюда с севера Бразилии в поисках работы. Раньше здесь всем заправляли банды наркоторговцев, но если верить Бену и Марии, это было не настолько страшно, как может показаться, – главное, не впутываться в их дела. Несколько лет назад полиции удалось «снизить напряженность» в районе, то есть избавиться от банд, и с тех пор она следит за соблюдением правопорядка. Как ни странно, к этим событиям местные жители относятся неоднозначно.

На самом деле я ничего еще толком не знаю. И наверное, никогда не узнаю, разве что очень поверхностно. На холмах в фавеле живет множество людей, это энергичный, отчаянный, прекрасный и жизнерадостный район. Теперь Росинья – мой дом, и я намерена пробыть здесь как можно дольше.

Или всю жизнь, если разрешат.

Вообще-то я просто не смогу уехать из Бразилии, ведь у меня нет паспорта и, вероятно, за нападение на того человека меня внесли в какую-нибудь полицейскую базу данных. Наверное, срок моей въездной визы скоро истечет и я стану нелегалкой.

– Мы сегодня собираемся сходить куда-нибудь, – говорит Жасмин мне после первого в этот день урока. Им было рисование, дети до сих пор не разошлись. – Ничего грандиозного. Найдем бар где-нибудь на холме, выпьем пива. Хочешь с нами?

Жасмин я обожаю, но отказываюсь, даже не задумываясь:

– Нет, спасибо. Подожди минутку. – Это уже девочке, которую я рисую. – Постой смирно. Вот так.

– Как жаль, Джо, – отзывается Жасмин. – Было бы здорово, если бы ты согласилась пойти с нами.

Я всеми силами стараюсь не забыть то, что наврала о себе: я Джо, побывала в Венесуэле, рассталась с парнем. От неформального общения я уклоняюсь, уверенная, что ляпну что-нибудь не то. А еще потому, что денег у меня нет совсем. На остатки наличных пришлось купить зубную пасту, мыло и прочие необходимые вещи. Хорошо еще, что шампунь мне теперь без надобности.

А Жасмин и вправду чудесная, я бы хотела стать для нее настоящей подругой. Она напоминает мне Лили, потому что так же по-доброму относится ко мне. Сама того не подозревая, она оказала мне неоценимую помощь – по сути дела, спасла меня. Если бы она не впустила меня в первый раз, не знаю, что бы со мной сейчас было.

– Сегодня буду заканчивать, – говорю я, кивая на стопку моих набросков – я рисую учеников.

Мне все равно, что меня считают чудачкой и что большинство волонтеров нервничает в моем присутствии, наверное, из-за бритой головы. Я просто хочу сидеть в этих стенах, подальше от чужих глаз.