Эмиль Кронфельд – Спортивная прокуратура: Дело 1. Тренер на крючке (страница 6)

– А что с Марьей Ивановной? – вдруг спросила Алина. – Мы ведь отложили ее поиск.

– После встречи с Кругловым займемся ею. Она может быть ключом к тому, что произошло в тот вечер. Если, конечно, она еще жива и не сбежала сама, испугавшись.

Он бросил взгляд на Алину. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие огни. Она была молодой, но за эти два дня повзрослела на годы. Увидела изнанку мечты, превратившейся в кошмар.

– Ты держишься? – спросил он неожиданно мягко.

– Держусь, – она кивнула, не отрываясь от окна. – Просто… я никогда не думала, что это так. Что спорт, красота, грация… что за этим может стоять такое.

– За всем, что связано с большими деньгами, стоит тень, Алина. В спорте, в искусстве, в бизнесе. Наша работа – не дать тени поглотить свет. Даже если для этого приходится лезть в самую грязь.

Он сказал это почти теми же словами, что когда-то слышал сам. И понял, что теперь это была его правда. Правда, которую он передавал дальше.

Машина свернула на ее улицу. Дождь перестал, небо прояснилось, и между туч проглянула бледная, холодная луна.

– Завтра будет тяжелый день, – сказал Кирилл, останавливаясь. – Отдыхай.

– Вы тоже отдыхайте, – она вышла, потом обернулась. – Кирилл… Спасибо. За то, что доверяете.

Он кивнул, и она скрылась в подъезде.

Он еще долго сидел в машине, глядя на луну. Потом достал блокнот, сделал несколько пометок. Долги, ставки, пропавшая девочка, испуганный тренер, безжалостный кредитор… Все это складывалось в картину, но самой важной детали – судьбы Ани – все еще не хватало. Он чувствовал, что время уходит. Как песок сквозь пальцы. И с каждым часом шансы найти ее живой таяли, как этот зимний снег под утренним солнцем.

Но он не сдавался. Не мог. Потому что где-то там, в холодной московской ночи, возможно, пряталась девочка, для которой лед был когда-то целым миром. И этот мир предал ее. Но он, Кирилл Соколов, бывший лыжник, а ныне следователь, должен был найти ее. Не ради отчетности. Не ради карьеры. Ради простой, человеческой справедливости, которая в их профессии иногда была самой редкой и самой ценной валютой.

Он завел машину и медленно поехал по пустынным улицам, в свою одинокую квартиру, где его ждали лишь стопки дел и черно-белая фотография на стене – улыбающийся юноша на пьедестале, который еще не знал, какую цену можно заплатить за победу.

Глава 3. Свидетели без лица

Холод проникал в кости медленно, коварно, как долгая болезнь. После полуночи мороз в Москве становился другим – не колючим, а вязким, просачивающимся сквозь любую одежду, напоминающим о конечности всего живого. Кирилл стоял у окна своей квартиры на Ленинградском проспекте, глядя на редкие огни в спальных корпусах напротив. В руке он держал остывшую кружку с чаем, но пить не хотелось. Мысли пульсировали в такт тиканью старых настенных часов – подарка отца на окончание института.

Он вспоминал слова своего первого наставника в прокуратуре: «Ты, Соколов, бывший спортсмен. Ты знаешь, что такое предел. Когда тело отказывается, а воля заставляет сделать еще один шаг, еще один рывок. В нашей работе предел наступает, когда кажется, что зло – это система, против которой бессилен любой. Вот тогда и нужно сделать тот самый шаг. Не вперед – в сторону. Обойти систему по краю, там, где она дает трещину».

Трещина. Ее искали двое суток. Нашли в цифровых следах, в дорогих часах тренера, в банных разговорах криминального авторитета. Но самая важная трещина – молчаливая, испуганная женщина в синем халате, с руками, исколотыми химией. Марья Ивановна. Свидетель без лица в системе, где лица имели только те, у кого были деньги и власть.

Кирилл поставил кружку на подоконник, провел ладонью по лицу. Усталость была глубокой, на клеточном уровне, но сон не приходил. За закрытыми веками вставали образы: черно-белая фотография на стене кабинета (он, улыбающийся, с медалью на шее, еще не знающий цены падения), испуганные глаза матери Ани, холодный расчетливый взгляд Лобанова, хищная ухмылка Круглова в бане. И где-то между ними – тень девочки на льду, исчезающая в темном проеме служебного выхода.

Он взглянул на часы. Четыре утра. Через три часа встреча с Алиной. Нужно было составить план, но сначала – найти Марью Ивановну. Не в служебном коридоре катка, где ее могли видеть, а дома, в той самой человеческой реальности, которая оставалась за кадром глянцевых спортивных репортажей.

***

Утро 19 декабря 1997 года встречало Москву не морозом, а промозглой, пронизывающей сыростью. Туман, смешанный с выхлопными газами и дымом из тысяч труб, стелился по улицам, превращая город в размытую акварель серых и коричневых тонов. Казалось, сама атмосфера впитала в себя настроение эпохи – неопределенность, тревогу, ожидание чего-то плохого.

Алина пришла в кабинет раньше, с двумя стаканчиками кофе «с собой» – новомодная привычка, которую перенимала столица. Она выглядела собранной, но тени под глазами выдавали бессонную ночь.

– Я нашла адрес, – сказала она, без предисловий положив на стол листок. – Марья Ивановна Семенова. Проживает в Чертаново, в общежитии завода «Калибр». Завод, как и многие, на грани остановки. Общежитие – барак пятидесятых годов постройки. У нее есть сын-инвалид, взрослый, лежачий. Работает уборщицей: в «Олимпийском» и в школе. Выезжает в пять утра, возвращается к десяти вечера.

Кирилл взял листок. Адрес был написан аккуратным почерком. «Чертаново, улица Красного Маяка, дом 15, корпус 3, комната 24».

– Сын-инвалид, – повторил он. – Значит, уязвимое место. Ей есть что терять. И кто-то мог этим пригрозить.

– Именно. Я также покопалась в ее банковских операциях – через знакомого в Сбербанке. Три месяца назад на ее счет поступил разовый перевод в пятьсот долларов. Не от завода. От неизвестного отправителя. Через неделю после этого – еще пятьсот. Потом переводы прекратились.

– Плата за молчание, – заключил Кирилл. – Или аванс. Поедем к ней сейчас, до ее ухода на работу. Только не на служебной машине. Возьмем такси.

– А как насчет Круглова? Вы собирались официальный запрос оформлять.

– После. Сначала живой свидетель. Мертвые бандиты могут подождать.

Алина посмотрела на него с удивлением. «Мертвые бандиты?»

Кирилл вздохнул, открыл папку с утренними сводками, которые принесли пока они разговаривали. Наверху лежала фотография, черно-белая, с места происшествия. Заснеженный пустырь, очертания тела, темное пятно. И на бетонной стене гаража рядом – нарисованный баллончиком контур конька. Примитивный, детский.

– Ночью нашли в Люблино. Мелкий уголовник, с двумя судимостями за грабеж. Работал «коллектором» на подпольных пунктах ставок. В том числе, как выяснилось из записей в кармане, у структур, связанных с Кругловым. Убит одним ударом острого предмета в основание черепа. Профессионально. И этот рисунок…

– Конек, – прошептала Алина. – Как знак. Как сообщение.

– Или как насмешка. В деле об исчезнувшей фигуристке кто-то рисует коньки на месте убийства бандита. Это либо предупреждение, либо попытка сбить со следа. В любом случае, игра становится жестче. Криминал начинает чистить свои ряды. Значит, мы где-то близко к болезненному нерву.

Он закрыл папку.

– Но сначала – Марья Ивановна. Пока она жива.

***

Путь в Чертаново был путешествием в другую Москву – не парадную, не деловую, а будничную, обшарпанную, выживающую. Такси – старенькая «девятка» с вечно нервным водителем – петляло между панельными гигантами, похожими на серые ульи. Между ними ютились гаражи-ракушки, разбитые детские площадки, ларьки с выцветшими вывесками «Продукты», «Пивная». Воздух здесь пах не кофе и деньгами, а угольной пылью, горелым маслом и безнадежностью.

Общежитие завода «Калибр» оказалось длинным двухэтажным бараком из силикатного кирпича, почерневшего от времени и сырости. Окна первого этажа защищали решетки, на некоторых вместо стекол была фанера. У подъезда, вернее, у облезлой двери с выбитым стеклом, кучковались трое мужчин в засаленных куртках, курили, не обращая внимания на холод. Их взгляды, пустые и агрессивные, проводили Кирилла и Алину.

Внутри пахло затхлостью, вареной капустой, дешевым табаком и чем-то еще – запахом нищеты, который въедается в стены. Длинный коридор освещала одна лампочка без плафона. По стенам – облупившаяся краска, детские каракули, объявления: «Сниму угловую», «Пропала кошка», «Не шумите после 23-00».

Комната 24 была в самом конце. Кирилл постучал. Сначала тихо, потом настойчивее.

Из-за двери послышались шаркающие шаги, голос, хриплый от волнения:

– Кто там?

– Марья Ивановна? Мы из Следственного комитета. По делу об исчезновении девочки с катка. Нужно поговорить.

Молчание. Потом щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнуло испуганное лицо женщины – то самое, что они видели в «Олимпийском». Но сейчас на нем была не просто паника, а глубокая, изможденная усталость.

– Я ничего не знаю… Мне некогда…

– Марья Ивановна, – мягко, но твердо сказал Кирилл, показывая удостоверение. – Мы понимаем, что вы боитесь. Но девочке, Анне Резниковой, шестнадцать лет. Она пропала. Возможно, ее жизни угрожает опасность. Вы – единственный человек, который, как мы думаем, видел что-то важное. Помогите нам.