Эмиль Кронфельд – Отряд «Нексус». Проклятие Аокигахары (страница 2)
Но сейчас, когда она стояла у окна и смотрела на засыпающие Патриаршие, ей показалось – всего на секунду, краем восприятия, – что за отражением в стекле, за ее собственным лицом с правильными чертами и гладко зачесанными русыми волосами, стоит лес. Черные стволы, серая дымка, нити между деревьями.
Анна резко отвернулась от окна и включила верхний свет. Люстра зажглась, заливая комнату теплым золотом, прогоняя тени по углам.
Она села обратно в кресло и перечитала письмо еще раз, уже с профессиональным холодком – анализируя стиль, лексику, синтаксис. Текст был составлен так, чтобы давить на болевые точки. Кто-то знал о Кате. Кто-то знал о ее профессиональных сомнениях. Кто-то хотел, чтобы она пришла в это кафе.
Вопрос – кто?
Вариантов было немного. Бывшие коллеги, знавшие о ее специализации? Кто-то из пациентов, одержимых идеей паранормального? Или…
Анна поймала себя на том, что боится додумывать эту мысль.
Или тот, кто действительно знает об Аокигахаре. О лесе, где за последние полвека нашли больше двух тысяч тел. О месте, которое в Японии называют «идеальным местом для смерти».
Она посмотрела на часы. 23:14.
До завтрашнего вечера оставалось меньше суток.
– Что ж, – сказала Анна вслух, пробуя решение на вкус. – Посмотрим, кто ты такой.
Голос в пустой квартире прозвучал неуверенно, почти испуганно. Анна поморщилась – она не любила в себе это: страх перед неизвестным, который просыпался, когда наука замолкала. В такие моменты она чувствовала себя не врачом, а той маленькой девочкой, которая боялась темноты и верила, что под кроватью кто-то живет.
Но именно этот страх вел ее в расследованиях. Именно он заставлял копать глубже, искать объяснения там, где другие принимали мистику за ответ.
Она убрала письмо в ящик секретера и пошла в спальню. Засыпая, Анна поймала себя на мысли, что надеется – сегодня ей приснится лес. Потому что, если приснится, значит, письмо было просто удачным психологическим манипулированием. А если нет – если сон будет о другом…
Мысль оборвалась, провалившись в сон.
И лес пришел.
Она стояла на опушке. Впереди – стена деревьев, черных, как обгоревшие спички, с ветвями, переплетенными так плотно, что за ними не видно неба. Сзади – открытое пространство, залитое странным серым светом, но обернуться она не могла, словно шея застыла в бетоне.
Из леса доносился шепот. Множество голосов, сливающихся в один непрерывный поток, в котором нельзя различить слов, но можно понять смысл:
И нити. Красные, синие, белые, желтые – они тянулись от деревьев вглубь леса, теряясь в темноте. Маркеры пути для тех, кто хочет войти и не хочет выходить.
Анна попыталась сделать шаг назад – и не смогла. Ноги сами понесли ее вперед, к лесу, к шепоту, к нитям. Она хотела закричать – и не могла разомкнуть губ. Хотела закрыть глаза – веки не слушались.
Первый шаг в лес. Второй.
Холод обступил ее, как вода – плотный, всепроникающий, высасывающий тепло из костей. Запах – гниющие листья, влажный камень и что-то сладкое, приторное, тошнотворное.
И вдруг – лицо. Из темноты, прямо перед ней, проявилось лицо девочки-подростка. Кати.
Она улыбалась.
– Доктор, – сказала Катя чужим, не своим голосом. – Вы пришли. Я знала, что вы придете.
Анна проснулась.
Сердце колотилось где-то в горле, ночная рубашка прилипла к спине, простыни сбились в комок. Она села в кровати, включила лампу и долго смотрела на свои руки, проверяя, настоящие ли они, здесь ли она, в Москве ли, в двадцать первом веке.
Да. Здесь. Москва. Патриаршие. 4:23 утра.
Но запах гниющих листьев все еще стоял в ноздрях, и шепот все еще звучал где-то на грани слышимости.
– Завтра, – прошептала Анна в темноту. – Завтра я узнаю, что это было.
***
Мария Сидорова не получала писем.
По крайней мере, не таких, как Иван и Анна. Ей пришло приглашение на презентацию новой книги по японскому фольклору в маленький книжный магазин на Арбате, который назывался «Странник» и специализировался на эзотерической, мистической и просто странной литературе. Такие приглашения она получала регулярно – как автор нескольких статей по славянской и восточной мифологии, как консультант пары документальных фильмов и просто как человек, чье имя было на слуху в узких кругах любителей всего необъяснимого.
Но это приглашение отличалось.
Во-первых, оно пришло не по электронной почте, как обычно, а было доставлено курьером – молодым человеком в черном, который не взял денег за доставку и ушел, не дожидаясь ответа. Во-вторых, конверт был запечатан сургучом – темно-красным, почти черным, с оттиском, который Мария не смогла опознать, но который показался ей смутно знакомым. В-третьих, внутри была не стандартная открытка с датой и временем, а лист плотной бумаги с текстом, написанным от руки.
Мария перечитала письмо раз пять, сидя в своей крошечной квартире-студии на окраине Москвы, заваленной книгами, распечатками статей, фотографиями культовых мест и странными артефактами, привезенными из экспедиций. Квартира больше напоминала склад музея этнографии, чем жилое помещение – книги громоздились на полу стопками, на стенах висели репродукции японских гравюр с изображением юрэи – призраков умерших, на полках стояли фигурки божеств и демонов со всего мира.
Неопубликованная статья.
Она действительно написала статью об Аокигахаре два года назад, после поездки в Японию. Провела там две недели, пытаясь получить разрешение на исследование леса, но власти были непреклонны – туристам вход разрешен только по специальным маршрутам, а научные изыскания в глубине леса требуют такого количества согласований, что проще отказаться. Она все равно пробралась – на свой страх и риск, на один день, только на опушку, но даже этого хватило, чтобы понять: лес живой. Не в метафорическом смысле – в самом прямом. Он дышит. Он слушает. Он ждет.
Статья получилась спорной – Мария позволяла себе слишком смелые предположения о природе суицидального влечения, которое испытывают некоторые люди в этом лесу. Она связывала это с геомагнитными аномалиями, с древними захоронениями, с тем, что Аокигахара веками использовалась для убасуте – практики оставления стариков умирать в горах. Ни одно уважаемое издание не взяло статью – слишком эзотерично, слишком спекулятивно. Так она и лежала в столе, никому не нужная, кроме самой Марии.
И вот теперь кто-то цитировал ее.
Мария отложила письмо и подошла к окну. За стеклом Москва готовилась ко сну – редкие прохожие, фары машин, желтые окна соседнего дома. Ей было тридцать два, она была одна, и единственной страстью в ее жизни были тайны прошлого, которые никто, кроме нее, не хотел разгадывать.
Она была красива – это говорили многие, но Мария относилась к своей внешности как к рабочему инструменту, не больше. Темные волосы до плеч, которые она вечно собирала в небрежный пучок, большие карие глаза, в которых горел неугасимый огонь любопытства, тонкие пальцы с обкусанными ногтями – привычка из студенчества, когда она засиживалась над книгами до утра. Она не следила за модой, не красилась почти никогда, но в ней была та естественная привлекательность, которая не требует подчеркивания – живые эмоции, искренний смех, непосредственность в каждом движении.
И одиночество. Глубокое, как лес Аокигахара, одиночество человека, который слишком много знает о вещах, о которых нормальные люди предпочитают не думать.
Она вернулась к столу и еще раз перечитала последнюю фразу:
Готова ли она войти в лес?
Два года назад она не решилась. Прошла по краю, послушала тишину, которая была громче любого шума, почувствовала на себе взгляд – и отступила. Слишком страшно, слишком близко к тому, чего она боялась больше всего: встречи с настоящим, не книжным, не теоретическим, а живым ужасом, который нельзя объяснить и нельзя контролировать.
Но, может быть, именно поэтому она должна пойти. Может быть, именно в компании таких же, как она, исследователей грани, удастся сделать шаг, который в одиночку сделать невозможно.
И еще – в письме было что-то, что задело ее за живое. Не упоминание статьи, не знание ее интересов. Другое.
Духов. Юрэи.
В японском фольклоре юрэи – это не просто призраки. Это души, которые не могут упокоиться из-за сильных эмоций, пережитых при жизни: мести, любви, ревности, скорби. Они возвращаются в мир живых, чтобы завершить незаконченное – или просто чтобы мучить тех, кто остался. Их изображают в белых погребальных одеждах, с длинными черными волосами и руками, безвольно висящими вдоль тела. Они не ходят – они парят, не касаясь земли.