Эмиль Кронфельд – Ее кожа знала дорогу (страница 2)

Лена пожала плечами. На кораблях все странные. Она уже привыкла.

Код 2411 подошёл. Дверь открылась с мягким шипением, и Лена шагнула в святая святых.

Ходовой мостик оказался совсем не таким, как она представляла. В кино — это всегда белые панели, мигающие лампочки, панорамные окна и капитан, который командует: «Полный вперёд!» В реальности это была тесная комната, заставленная мониторами. В центре — штурвал, похожий скорее на компьютерную мышь. Слева — карты, которые никто не открывал, потому что всё давно велось в цифре. Справа — рация, которая сейчас молчала.

Алекс сидел в кресле и смотрел в иллюминатор. Фуражку он снял. Без неё он выглядел старше — морщины вокруг глаз стали заметнее, седина на висках — отчётливее.

— Запри дверь, — сказал он, не оборачиваясь.

Лена заперла. Щёлкнул замок.

— Ты здесь один?

— Вахтенных я отпустил. Сказал, что проверю системы сам.

— Они не спросили, зачем?

— Они не спрашивают. Я капитан.

Лена подошла к иллюминатору. Звёзд было непривычно много — в море нет городского света, и небо висит над головой, как чёрное покрывало, расшитое бриллиантами. Полная луна. Море спокойное, как масло. Идеальный штиль.

— Красиво, — сказала она.

— Это опасно, — ответил Алекс. — Штиль в этих широтах значит, что где-то собирается шторм. Воздух не движется. Завтра к вечеру нас накроет.

— Ты поэтому позвал меня? Боишься оставаться один перед бурей?

Он встал. Подошёл к ней вплотную. Выше на полголовы, шире в плечах. Лена почувствовала жар его тела — через рубашку, через шорты, через тонкую кожу, которая покрылась мурашками не от холода.

— Я позвал тебя, потому что ты единственная на этом корабле, кто посмотрел мне в глаза и не увидела форму. Остальные видят нашивки. А ты увидела человека.

— И что ты за человек?

— Не знаю. — Его голос дрогнул. Первая трещина в броне. — Я командую этим судном пять лет. До этого командовал танкером. Ещё до этого — рыболовным траулером. Я всю жизнь в море, Лена. Я видел, как люди умирают. Как тонут. Как сходят с ума от одиночества. И я всегда знал, что делать. А сейчас...

— Что сейчас?

Он взял её за руку. Ладонь была горячей, сухой, с мозолями на пальцах — наверное, от штурвала, который он всё ещё удерживал по старинке, не доверяя автоматике.

— Сейчас я чувствую, что за бортом что-то есть. — Он посмотрел в иллюминатор. — Не рыба. Не волны. Что-то, что наблюдает за нами. И я не знаю, как с этим бороться.

Лена молчала. Она не чувствовала ничего, кроме ветра и его близости.

— Ты думаешь, я сумасшедший? — спросил он.

— Я думаю, что ты человек, который слишком долго был один.

Алекс резко выдохнул — как будто его ударили в живот. А потом поцеловал.

Жёстко. Нетерпеливо. Без той нежности, которую любят показывать в кино. Он вжал её спиной в панель управления, и Лена почувствовала, как кнопки давят в лопатки. Ей было больно. Ей это нравилось.

Рубашка полетела на пол первой. Потом шорты. Потом его форма — пуговицы, ремень, молния. Они не говорили. В мостике слышалось только тяжёлое дыхание и скрип кресла, в котором Алекс усадил её верхом.

— Ты хочешь этого? — спросил он перед тем, как войти.

Лена посмотрела на звёзды за иллюминатором. Луна уже сместилась к горизонту, и свет падал на воду серебряной дорожкой.

— Я хочу чувствовать себя живой, — сказала она.

Алекс вошёл. И Лена на секунду забыла, как дышать.

Это был не секс. Это было столкновение. Два одиночества, которые бились друг о друга в попытке разбиться в щепки. Она царапала его спину. Он держал её за бёдра так сильно, что останутся синяки — и она будет рассматривать их утром, водя пальцами по фиолетовым пятнам, благодарная за то, что они есть. Оргазм пришёл быстро — настолько быстро, что она не успела испугаться. Алекс кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, и прошептал что-то, чего она не разобрала.

Потом они лежали на полу мостика, на куче сброшенной одежды, и смотрели в потолок.

— У тебя есть жена? — спросила Лена.

— Была.

— Что случилось?

Алекс долго молчал. Так долго, что Лена подумала — не ответит. Но он ответил:

— Она утонула пять лет назад. Наш яхта попала в шторм. Я выжил. Она нет.

Лена не стала спрашивать подробности. Она знала эту боль — не материнскую, другую, когда винишь себя за то, что остался. Каждую ночь. Каждый раз, когда закрываешь глаза.

— Ты поэтому стал капитаном?

— Я всегда был капитаном, — сказал он. — Просто после этого я перестал ошибаться. Перестал чувствовать. — Он повернул голову и посмотрел на неё. — До сегодняшнего вечера.

Лена улыбнулась. Внутри что-то ёкнуло — опасное, сладкое, то самое, ради чего она сбежала из дома, села на этот корабль, выбрала самую дешёвую каюту у воды.

— Какой у нас курс? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Триста двадцать градусов. Галвестон.

— Мы там будем через три дня?

— Если погода не подведёт.

Лена села. Сквозь иллюминатор она видела, как линия горизонта начала светлеть — рассвет приближался. И ещё она видела, как далеко-далеко, там, где вода встречалась с небом, появилась странная белая полоса.

Не облака. Что-то другое. Молочное. Вязкое.

— Что это? — спросила она, показывая пальцем.

Алекс поднялся. Подошёл к приборной панели, включил радар. Тот пискнул и показал чистый экран — ни одного пятна. Но Лена видела своими глазами. Белая стена росла, поднималась всё выше, закрывая собой утреннюю звезду.

— Чёрт, — сказал Алекс. — Туман. Такого не может быть. Синоптики не предсказывали.

— Ты сказал, что будет шторм.

— Шторм. Не туман. Это разные вещи. — Он включил связь. — Вахта, срочно. У нас аномальная метеоситуация. Проверьте все системы.

Из динамика послышался голос — женский, монотонный, неузнаваемый. Это не был голос диспетчера. Это был голос, произносящий слова на каком-то иностранном языке, который Лена не понимала, но который почему-то заставил её сердце биться чаще.

— Что это за рация? — спросила она.

Алекс нахмурился. Переключил частоту дважды, трижды. Статический шум. И потом — звук. Она не могла ошибиться. Это был женский стон. И не от боли. Она сама так стонала пятнадцать минут назад.

— Выключи, — прошептала Лена.

Алекс выключил. Тишина. И тогда они услышали это — снаружи, за бортом, из тумана, который уже обволакивал нос корабля.

Детский смех.

Громкий. Чистый. Счастливый. Так смеются дети, когда родители кидают их в воздух и ловят. Но вокруг был только океан. И туман, который пах теперь не озоном, не солью, а чем-то сладким и густым, как парное молоко.

Алекс взял её за руку. Рука была холодной. Впервые за эту ночь.

— Лена, — сказал он. — Скажи мне, что ты слышала это не взаправду.

Она хотела ответить, что да, показалось. Просто ветер, просто старая рация, просто усталость после бессонной ночи. Но открыла рот и увидела в иллюминаторе своё отражение — бледное, растерянное, с размазанной тушью под глазами.

Отражение улыбалось.

Лена не улыбалась.