Эмиль Иоанн – Стать Гниением (страница 3)

*"…доктор… Вей… ланд… здесь… твой… архив… здесь…"*

Это был не голос из динамиков. Он звучал *внутри* белого шума. Внутри самой статики. Внутри моего черепа, переплетаясь с жужжанием импланта. Я шагнул внутрь. Пол под ногами был не металлический. Он был… мягкий. Вязкий. Как промокший ковёр. Или… дерн. Я посмотрел вниз. В мерцающем свете экранов увидел: стальные плиты пола исчезли. Была земля. Чёрная, влажная, усеянная… мелкими белыми осколками? Нет. Зубами. Молочными зубами. Тысячи их. Они хрустели под ботинками. Ё-моё.

*"…смотри… доктор… смотри на свои… ошибки…"* – зашипела статика.

Мониторы вдруг синхронно вспыхнули ярче. Снег на секунду улёгся. И я увидел… себя. На всех экранах сразу. Но не сейчас. Кадры из прошлого. Молодой, менее измождённый Вейланд. Улыбается (как же фальшиво!) мужчине с неестественно гладкой кожей лица – явно "оживлённому" высшего класса. Я ввожу шприц с нейро-стабилизатором в порт на его шее. Следующий кадр: тот же мужчина, неделю спустя. Он бьётся в конвульсиях на полу этого самого кабинета, его искусственная кожа лопается по швам, обнажая пучки проводов и трубок, из горла вырывается нечеловеческий визг. Мой голос с экрана, записанный: *"Побочный эффект исключён. Вероятность 0.0001%".* Враньё. Я знал о рисках. Значительных рисках. Но контракт… премия… квартплата в этой дыре…

Пот выступил ледяной испариной.

Другой монитор: я подписываю бумагу. "Согласие на рекальцификацию протокола 7". Старуха. Её имя… Марта? Да. Марта Симпсон. Её родственники хотели "полного осознания". Чтобы бабушка *понимала*, что она… неживая. Я активировал высшие когнитивные функции в её деградировавшем мозге. На экране – её лицо. Восковое. Один живой глаз смотрит прямо в камеру. В него. Полный. Абсолютного. Ужаса. Осознания. Потом этот глаз закатывается. Навсегда. Я получил выговор. И премию за "инновационный подход".

Кадры сменялись быстрее. Ошибки. Упущения. Циничные расчёты. Трупы (или то, что от них осталось) в морге уровня "ноль". Их лица. Искажённые болью, которую я не смог, не захотел предотвратить. Все они. Все. Смотрели на меня с экранов. Их рты (настоящие или искусственные) шевелились в такт булькающему белому шуму:

*"…виноват… виноват… виноват… ВЕЙЛАНД…"*

Я зажмурился. "Нет! Это не я! Я делал что мог! В этой системе…". Открыл глаза. Архив исчез. Мониторы – тоже. Я стоял… в детской? Своей? Да. Старые обои с плюшевыми мишками. Но они были грязные. Заплесневелые. И мишки… их пуговичные глаза были выдавлены. На их месте – зелёные светодиоды. Тускло горящие. В углу – кровать. На кровати – силуэт под одеялом. Маленький. Дрожит. Я знал, кто это. Я… маленький. После той ночи в больнице. После *укола*. От которого мир никогда не стал прежним.

*Скрип.*

Я обернулся. Дверь в комнату была открыта. В проёме – высокая, худая тень. С зелёными глазами. Ведущий. Он протянул руку (длинную, слишком длинную, пальцы как ржавые гвозди) и *ткнул* в выключатель на стене.

*Щелк.*

Мерцающий свет погас. Остались только зелёные огни Ведущего и… тихий, детский плач из-под одеяла. Плач переходил в истерический всхлип.

*"Не надо! Не надо укол! Мама! Ма-а-ма!"*

Я рванулся к кровати. "Нет! Не тронь его!". Но ноги увязли. Пол снова был землёй. Усыпанной зубами. Они впивались в кожу через брюки. Ведущий шагнул в комнату. Его зелёные глаза плыли в темноте, приближаясь к кровати. К *мне* маленькому. Жужжание импланта в моей *нынешней* голове превратилось в пронзительный визг. Боль пронзила висок, как раскалённое шило. Я заорал. От боли. От ужаса. От беспомощности.

И тут… стены *зашевелились*. Обои с мишками порвались. Под ними – не гипсокартон. Ржавая, покрытая струпьями коррозии, *живая* сталь. Она пульсировала. Дышала. И сочилась чёрной, маслянистой жижей. Жижа стекала по стенам, капала с потолка. Попала на руку. Горела. Как кислота. Я выл.

**(Голос из ниоткуда)** *"ПРИСУТСТВИЕ ТРЕБУЕТСЯ НА УРОВНЕ НОЛЬ. ОТКЛЮЧЕНИЕ НЕ ТЕРПИТ ЗАДЕРЖЕК."*

Голос был не в голове. Он исходил отовсюду. Из стен. Из пола. Из капающей чёрной жижи. Голос Системы. Холодный. Неумолимый. Ведущий у кровати обернул свою "голову" на 180 градусов. Зелёные огни впились в меня. Тот маленький плач под одеялом вдруг оборвался. Заменился… тихим, механическим *тиканьем*. Как часы. Как таймер.

Ведущий протянул костлявую руку к одеялу. Чтобы сорвать. Чтобы показать… что там? Пустоту? Труп? Искажённое лицо взрослого Вейланда? Ржавую куклу с моими глазами?

Я… не… я не смог… Не смог смотреть. Рванулся назад. К двери. Увяз. Упал. Лицом в землю. В зубы. Они впились в щёку. В губу. Кровь. Солёная. Горячая. Настоящая. Я вскочил. Плевал осколками эмали и чёрной грязью. Дверь! Где дверь?! Её не было! Только стена. Пульсирующая. Ржавая. Сочащаяся. И зелёные огни Ведущего, приближающиеся сзади. Его тень накрыла меня. Холод, исходящий от него, обжёг кожу.

*Тик-так. Тик-так. Тик-так.* – звучало из-под одеяла на кровати. Громче. Настойчивее.

Я упёрся руками в липкую, дышащую стену. "Откройся! Чёрт! Откройся!". Имплант визжал в агонии, сливаясь с визгом Системы где-то в трубах. Стена… поддалась. Не открылась. *Продавилась*. Как гниющая плёнка. Мои руки утонули в холодной, вязкой, металлической паутине по локоть. Я втянул воздух, чтобы закричать, и…

…провалился вперёд. В кромешную, немую тьму. Мимо меня промелькнули тени огромных, невидимых в темноте механизмов. Запах сменился – теперь это был густой, удушливый смрад перегретого металла, озона и… жареного мяса. Я рухнул на что-то твёрдое. Металлическое. Гул здесь был не дыханием. Он был рёвом. Рёвом голодного зверя. Рёвом динамо-машины, пожирающей отбросы плоти где-то в самом чреве здания.

Уровень Ноль. Я здесь. Имплант умолк. Тишина была страшнее любого шума. Потому что в ней, сквозь рёв машин, я услышал новый звук. Мягкий. Шаркающий. Множество ног. Ползком. По холодному полу. Ко мне. И запах… тот самый. Сладковато-гнилостный. Запах *Оживлённых*. Но теперь… без капли лаванды.

Отлично. Глубже в котел. Уровень Ноль. Где ржавчина ест не только металл, но и смысл. Поехали.

Тишина. Хуже визга. Между ударами сердца – вакуум, высасывающий разум. Рёв динамо где-то впереди, но он… отстранённый. Как гром за горой. Здесь, в этой немой щели, где я упал – только тьма. Густая. Тяжёлая. Влажная. И шарканье.

Я лежал на спине. Что-то холодное и жирное просачивалось сквозь ткань рубашки. Запах. Боже, запах. Концентрат всего кошмара: перегретое машинное масло, смешанное с прогорклым жиром, озоновой гарью и… сладковатой, невыносимой нотой разлагающейся *органики*. Не просто мяса. Органов. Кишок. Мозга. Воздух был густым, как бульон из скотобойни, пропущенный через трансформатор. Дышать – значило глотать эту жижу. Кашель рвался наружу, но я зажимал рот ладонью. Слюна… солёная. Настоящая. И ещё… металлический привкус. Крови? Ржавчины? Всё вместе.

Шарканье. Ближе. Не одно. Множество. Со всех сторон. Мягкое. Мокрое. Как будто что-то волочит по липкому полу оторванные конечности. Или само разлагается, двигаясь. Я замер. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из грудной клетки и упадёт в эту маслянистую жижу подо мной. Имплант молчал. Мёртвым куском кремния. Предатель.

Глаза привыкали. Немного. Тьма была не абсолютной. Где-то вдалеке, сквозь лес каких-то громадных, неясных тёмных форм (трубы? резервуары? каркасы гигантских механизмов?), тускло светились аварийные лампы. Кроваво-красные. Их отблески скользили по мокрым поверхностям, создавая движущиеся пятна света и тени. И в этих пятнах… мелькали *они*.

Не трупы. Не совсем. Не теперь. Что-то… переработанное. Слитое. Обломки человеческого, сросшиеся с ржавым железом и резиной. Фигура, проползавшая слева: верхняя часть – женский торс, обтянутый лоскутами серой кожи, с одной свисающей, неестественно длинной рукой, заканчивающейся не кистью, а… гаечным ключом. Нижняя часть – не ноги. Что-то вроде гусеницы из сплющенных, склеенных между собой металлических сегментов, сочащихся чёрной слизью. Она шаркала этой гусеницей по полу, оставляя жирный блестящий след. Голова? Полураздавленная, с одним мутным, бельмастым глазом, глядящим в никуда. Из разорванного рта торчал обломок шестерни.

Другой… *фрагмент*… качался на месте. Просто торс, вбитый в пол как столб. Из спины росли пучки окровавленных проводов, тянущиеся к потолку, в темноту. На его груди, вместо сердца – мигающий, потрескавшийся циферблат старого счётчика. Цифры бешено крутились. *Тик-так-тик-так*. Знакомый звук. Из кошмара с детской кроватью.

И шёпот. Не в голове. Вокруг. Физический. Исходящий от *них*. От стен. От самого воздуха, насыщенного паром и смертью. Не слова. Звуки. Шипение выходящего пара из дырявого трубопровода. Скрип не смазанных десятилетиями шарниров. Тихий, булькающий стон. И сквозь это – щелчки. Металлические. Чёткие. Как… как шестерёнки, пытающиеся провернуться в застывшей крови.

*Клац… Клац… Клац…*

Они приближались. Пятна красного света скользили по склизкой гусенице женщины-ключа. По мигающему циферблату торса-столба. По чему-то ещё, ползущему справа – неразличимой массе теней и блестящих от влаги поверхностей, из которой торчали несколько человеческих рук, судорожно сжимавшихся и разжимавшихся в пустоте.