Эмиль Эркман – Тереза (страница 17)
— Это вы, господин доктор? — тотчас же спросила она. — Вот уже час я слушаю предсказания Кротолова. Я все слышала.
— Ах, госпожа Тереза, — воскликнул дядя, — это ложные вести!
— Вряд ли, господин доктор: если позавчера была битва под Кайзерслаутерном, то, очевидно, мы потерпели поражение, иначе французы немедля двинулись бы на Ландау, чтобы прорвать блокаду и отрезать австрийцам путь к отступлению. Правое крыло французской армии прошло бы через деревню. — И, повысив голос, она спросила: — Господин Коффель, расскажите, пожалуйста, подробнее все, что вам известно!
То, что произошло в тот вечер, запечатлелось в моей памяти ярче всех других событий далекого прошлого, ибо все мы увидели, какую необыкновенную женщину спасли, и вдобавок поняли, что́ представляют собой эти французы — народ, который поднялся на борьбу во имя преобразования мира.
Кротолов взял свечу со стола, и мы подошли к больной. Я встал у изножья кровати, Сципион уселся у моих ног. Молча смотрел я на госпожу Терезу. Только сейчас я заметил, до чего она похудела, даже что-то мужское появилось в ее облике, в продолговатом костлявом лице, прямом носе, разрезе глаз, резко очерченном подбородке. Она опиралась головой на руку; тоненькая смуглая рука по локоть высовывалась из широкой рубашки Лизбеты. На голове у нее был красный шелковый платок, завязанный узелком на лбу; он свисал с затылка на ее иссохшую шею. Не было видно прекрасных черных волос, только несколько прядей выбивалось из-за ушей, украшенных большими золотыми серьгами в виде колец. Особенно же привлекла мое внимание медаль красной меди, висевшая у нее на шее: девичья голова в колпаке, похожем на каску; я не сводил глаз с этой реликвии. После я узнал, что то было изображение республики. Тогда же я вообразил, что это богоматерь французов.
Кротолов высоко держал свечу позади нас. Ниша наполнилась светом, и мне показалось, что госпожа Тереза гораздо выше, чем я думал: ногами она упиралась в спинку кровати. Она смотрела на Коффеля, который не спускал глаз с дяди Якоба, словно вопрошая, как быть.
— Да, кто-то просто слухи распустил по селению, — сказал он в замешательстве. — Рихтер ни на грош не заслуживает доверия.
— Все равно, господин Коффель, — отвечала она, — расскажите мне обо всем. Господин доктор, вы позволите, не правда ли?
— Хорошо, — нехотя сказал дядя Якоб, — но не верьте всему, что болтают.
— Да, господин доктор, — ответила она, — в этом я уверена, потому что вы справедливы, а мы добиваемся одной лишь справедливости.
— Постарайтесь забыть обо всем, — сказал дядя Якоб, — теперь вам необходим отдых, чтобы быть здоровой.
— Постараюсь, господин доктор.
Мы отошли от нее, и дядя, о чем-то размышляя и глядя на нас, сказал:
— Уже скоро десять часов. Пора спать.
Он проводил Коффеля и Кротолова до входной двери и запер ее, как всегда. Я уже взбирался по лестнице наверх.
В ту ночь дядя долго прохаживался по своей комнате. Он неторопливо и мерно шагал взад и вперед, как человек, размышляющий о чем-то важном. Наконец все в доме затихло, и я безмятежно уснул.
ПРОСНУВШИСЬ поутру, я увидел, что мои оконца занесены снегом — все еще шел такой густой снег, что даже не видно было дома напротив. С улицы слышно было, как звенят бубенцы на санях дяди Якоба и ржет его лошадь Призыв, только и всего: жители не показывали носа на улицу.
Я решил, что, вероятно, случилось какое-нибудь необыкновенное происшествие, раз дядя куда-то едет в такую непогоду. Я оделся и сбежал вниз — узнать, что случилось.
Дверь в сени была отворена. Дядя, завязнув в снегу по самые колени, торопливо укладывал в сани охапку соломы; на его голову была нахлобучена огромная шапка из выдры, воротник широкого плаща приподнят.
— Ты уезжаешь, дядя? — крикнул я, выбежав на крыльцо.
— Да, Фрицель, уезжаю, — ответил он весело. — Не хочешь ли поехать со мной?
Я очень любил ездить в санях, но, взглянув, как вокруг до самого неба кружатся пышные хлопья снега, я испугался холода и ответил:
— В другой раз, дядя. Сегодня мне хочется посидеть дома.
Дядя громко рассмеялся и, войдя в дом, ущипнул меня за ухо, что он делал, когда бывал в хорошем расположении духа.
Мы вместе вошли в кухню. Огонь плясал в очаге, распространяя приятное тепло. Лизбета мыла кастрюли перед окошком с выпуклыми стеклами, которое выходило во двор. В кухне было уютно; большие кастрюли, казалось, блестели ярче обыкновенного, а на их округлых боках плясало множество огоньков, похожих на языки пламени в очаге.
— Ну, все готово, — произнес дядя, открывая шкаф для провизии и засовывая в карман ломоть хлеба.
Под плащ он повесил дорожную флягу с вишневой настойкой, которую всегда брал с собой, отправляясь в путь. Перед тем как войти в горницу, уже положив руку на щеколду, он наказал нашей старой служанке помнить о его наставлениях: поддерживать огонь во всех печах, держать дверь открытой, чтобы услышать, если позовет госпожа Тереза, подавать ей все, что она попросит, — только не еду, потому что ей можно есть лишь по тарелке бульона утром и вечером да немножко овощей, — и ни в чем ей не перечить.
Наконец он вошел в комнату, я — следом за ним. Я уже предвкушал, какие удовольствия меня ждут после его отъезда и как я буду бегать по всему селению со своим другом Сципионом и хвалиться его талантами.
— Ну вот, госпожа Тереза, — сказал он веселым тоном, — вот я и готов к отъезду. Отличная погода для поездки на санях!
Госпожа Тереза сидела, опершись на локоть в глубине ниши, занавески были раздвинуты. Она грустно-прегрустно смотрела в окно.
— Вы едете к больному, господин доктор? — спросила она.
— Да, бедняга дровосек из Данбаха — это в трех лье отсюда — угодил под свои сани на всем ходу. Ранение серьезное и не терпит промедления.
— Каким трудным делом вы занимаетесь! — сказала госпожа Тереза растроганным тоном. — Выезжать в такую погоду, чтобы помочь несчастному, который, быть может, никогда не сумеет отблагодарить вас!..
— Э! Да что там… — ответил дядя, набивая свою большую фарфоровую трубку. — У меня так частенько бывает. Но что вы хотите? Нельзя же оставлять человека — дать ему умереть из-за того, что он беден. Все мы братья, госпожа Тереза, и бедняки имеют такое же право на жизнь, как и богачи.
— Да, вы правы. И все же сколько других на вашем месте сидели бы спокойно у очага и не стали бы подвергать опасности свою жизнь ради единственного удовольствия — сделать добро. — И, вскинув глаза, она с чувством произнесла: — Вы настоящий республиканец, господин доктор.
— Я? Да что вы говорите, госпожа Тереза! — со смехом воскликнул дядя.
— Да, настоящий республиканец, — продолжала она, — человек, которого ничто не остановит, который пренебрегает всеми бедами, всеми неприятностями ради исполнения долга.
— А если вы так понимаете это слово, то я счастлив, что заслужил такое наименование, — ответил дядя. — Но такие люди существуют во всех странах и государствах на свете.
— Значит, господин Якоб, они все республиканцы, хотя и не помышляют об этом.
Дядя невольно улыбнулся.
— У вас на все есть ответ, — сказал он, запихивая пачку табака в обширный карман плаща, — вас не переспоришь!
Наступило недолгое молчание. Дядя высек огонь. Я обхватил руками голову Сципиона и твердил про себя: «Вот я держу тебя… и ты побежишь за мной… Мы вернемся пообедать, потом снова убежим…» Лошадь по-прежнему ржала на улице. Госпожа Тереза снова принялась смотреть на хлопья снега, которые всё вились за стеклом, а дядя кончил разжигать трубку и вдруг сказал:
— Меня не будет до вечера, но Фрицель составит вам компанию, и время для вас не будет идти так медленно.
Он взъерошил мне волосы. Я покраснел как рак, и госпожа Тереза, глядя на меня, улыбнулась.
— Нет, нет, господин доктор, — сказала она, и в ее голосе звучала душевная доброта, — мне ничуть не будет скучно одной. Пусть Фрицель побегает со Сципионом, это им полезно, и, кроме того, им больше нравится дышать свежим воздухом, чем сидеть взаперти в комнате. Не правда ли, Фрицель?
— О да, госпожа Тереза! — ответил я с глубоким вздохом.
— Как, и тебе не стыдно так отвечать? — вскричал дядя.
— Что вы, господин доктор! Фрицель совсем как маленький Жан: он говорит то, что думает. И он прав. Ступай, Фрицель, бегай, забавляйся, дядя отпускает тебя.
О, как я полюбил ее за это, какая у нее была добрая улыбка! Дядя засмеялся. Он взял кнут, поставленный у дверей, и, вернувшись в комнату, сказал:
— Ну, госпожа Тереза, до свиданья и будьте бодры!
— До свиданья, господин доктор, — промолвила она с растроганным видом, протягивая ему свою тоненькую длинную руку, — счастливого пути, и да благословит вас небо!
Несколько секунд они не разнимали рук, словно задумавшись, а потом дядя сказал:
— Я вернусь вечером, в седьмом часу, госпожа Тереза. Не теряйте веры, не беспокойтесь: все будет хорошо.
Мы с ним вышли. Он вскочил в сани, закутал колени плащом и, тронув Призыва кнутом, крикнул мне:
— Веди себя хорошо, Фрицель.
Сани бесшумно заскользили, поднимаясь вверх по улице. Люди, поглядев в окно, должно быть, думали:
«Уж, верно, доктора Якоба позвали к тяжелому больному. Иначе он бы не поехал в пургу».
Когда дядя скрылся за поворотом улицы, я толкнул дверь в сени, вернулся и, усевшись у печки, стал уплетать похлебку. Сципион смотрел на меня, топорща длинные усы, время от времени облизываясь и моргая. Как всегда, я дал ему похлебку в плошке, И он стал лакать степенно, без всякой алчности, не то что другие деревенские собаки.