Эмиль Эркман – Тереза (страница 16)

Сцена была необыкновенная.

— Как, дружище Кротолов, в вашем возрасте — и очки? А я-то думал, у вас превосходное зрение.

— Да мне они вовсе и не нужны, когда я читаю обыкновенные вещи или просто смотрю, — отвечал Кротолов. — У меня глаза хорошие. Весной я отсюда увижу гнезда гусениц на деревьях по склону Альтенберга. Но, знаете ли, очки принадлежали моей старой тетке из Геминга, и их надобно надевать, чтобы в книге разобраться. Иной раз они мешают, но я смотрю в книгу то поверх стекол, то из-под них. Главное, надо, чтобы они были у меня на носу!

— А, это дело другое, совсем другое дело, — произнес дядя с серьезным видом, ибо у него было предоброе сердце и он не хотел показать, как рассмешил и удивил его Кротолов.

И Кротолов принялся за чтение:

— «Год тысяча семьсот девяносто третий. Трава высохнет и цветы поникнут, потому что подует ветер!» Это означает, что наступит зима, трава высохнет, потому что подует ветер.

Дядя кивнул головой, а Кротолов продолжал:

— «Острова узрят это и будут охвачены страхом; на краю земли все будет в трепете; они приблизятся, они придут». Вот, господин доктор, это значит, что Англия и даже острова, расположенные еще дальше в море, испугаются республиканцев. «Они приблизятся, они придут». Все знают, что англичане высадились в Бельгии для войны с французами. Но послушайте-ка дальше: «В те времена властители народов уподобятся костру, горящему в лесу, факелу, горящему в снопах; они опустошат все страны».

При этом Кротолов с внушительным видом поднял палец и сказал:

— Это означает, что короли и императоры двигаются со своими войсками и всё истребляют в странах, по которым проходят. К несчастью, нам-то известно все это — бедное наше селение надолго все это запомнит.

Дядя не ответил, поэтому он продолжал:

— «И в те времена горе нерадивому пастырю, который покинет свою паству: сабля выпадет из его руки, и слепота поразит правое его око». Сказано это о епископе Майнцском — он ведь удрал вместе с кормилицей и пятью полюбовницами в прошлом году, когда туда вошел генерал Кюстин. Уж верно, был он нерадивый пастырь, осрамился на всю страну: рука у него отсохла, а правый глаз ослеп.

— Но подумайте-ка, дружище Кротолов, — возразил дядя, — ведь этот епископ не один — так ведут себя многие пастыри и в Германии, и во Франции, и в Италии, и во всем мире.

— Тем более, господин доктор! — ответил Кротолов. — Книга вещает для всей земли, «ибо, — читал он дальше, водя пальцем по странице, — ибо в те времена я изгоню из мира, говорит всевышний, лжепроповедников, лжечудотворцев и всех нечестивцев». Это может только означать, доктор Якоб, тех людей, которые не переставая твердят о любви к ближнему, чтобы завладеть нашими деньгами; ни во что не верят, а угрожают нам адом; одеваются в пурпур и злато, а нам проповедуют смирение; говорят: «Раздайте все ваше имущество и следуйте за Христом!» — а сами только и знают, что копят богатства в своих дворцах и монастырях; проповедуют веру, а между собой смеются над простаками, которые их слушали. Да разве это не нечестивцы?

— Да, — ответил дядя, — это отвратительно.

— Так вот, про них-то, про всех плохих пастырей, и написано все это, — заметил Кротолов.

И он продолжал читать:

— «И вот горы наполнятся гулом бесчисленной толпы, возгласами великого народа, поднявшего восстание, — объединившейся нации. И когда окрестные народы это услышат, то сердца человеческие дрогнут. И тогда гордые вельможи поражены будут страхом; весь мир будет вынашивать новую жизнь, как мать вынашивает дитя свое, и честные люди будут взирать друг на друга с просветленными лицами; они впервые услышат о великих законах человечества, они узнают, что все равны перед лицом создателя, все рождены для торжества справедливости, как деревья в лесу для света».

— Так там и написано, дружище? — усомнился дядя.

— Вот, сами поглядите, — ответил Кротолов, подавая ему книгу.

Дядя взволнованно пробежал глазами по странице.

— Да, так и написано, — заметил он негромко. — Ах, да свершит создатель эти великие деяния в наши дни! Да возрадует он наши сердца таким зрелищем!

Он вдруг замолчал, словно пораженный своим воодушевлением, и заметил:

— Да можно ли в мои годы быть до такой степени восторженным! Я сущий ребенок, сущий ребенок!

Он вернул книгу Кротолову, а тот, улыбаясь, сказал:

— Ясно вижу, господин доктор, что вы точно так же толкуете это место, как я: «возгласы великого народа, поднимающего восстание» — да это речь идет о Франции, провозглашающей права человека.

— Как! Вы думаете, что тут подразумевается французская революция? — спросил дядя.

— А что же еще? Ясно как день.

Затем он снова нацепил очки, которые перед этим снял, и принялся читать дальше:

— «За семьдесят недель будет покончено с прегрешениями, искуплено беззаконие и утверждена справедливость во веки веков. После чего люди побросают кротам и летучим мышам свои деньги, бывшие для них кумиром. А многие народы провозгласят: перекуем сабли на мотыги, а алебарды — на садовые ножи».

При этих словах Кротолов положил локти на книгу и, поскребывая бородку, запрокинул голову — казалось, он глубоко задумался. Я не спускал с него глаз; мне мерещились наяву какие-то удивительные вещи, вокруг нас в темноте волновался невидимый мир. Чуть-чуть потрескивал огонь, Сципион вздыхал во сне, лежа около меня, а мне чудилось, что это доносятся издали чьи-то голоса, и сама тишина пробуждала в душе у меня волнение.

Но дядя Якоб, казалось, обрел обычное спокойствие. Он набил табакам большую трубку и разжигал ее клочком горящей бумаги. Сделав две-три затяжки, он выпустил густые клубы дыма, раскуривая трубку. Потом закрыл крышечку и растянулся в кресле, глубоко вздохнув.

— Люди побросают свои деньги, бывшие для них кумиром, — повторил Кротолов, — это значит — экю, флорины — словом, деньги всех мастей. Они бросят их кротам, а это значит — слепым. Ведь вы знаете, господин доктор, что кроты слепы. Несчастные слепцы, как папаша Гарих, — настоящие кроты. И белым днем они в темноте ходят, словно они под землей. Значит, люди тех времен отдадут деньги слепцам и летучим мышам. Под летучими мышами нужно подразумевать стареньких-стареньких женщин, которые больше не в силах работать. Они облезлые, как летучие мыши, и всё жмутся к камину, словно хотят спрятаться под его сводом. Вот, к примеру, Кристина Бем, вы ее знаете не хуже меня. Бедная Кристина так худа, голова у нее такая облезлая, что каждый подумает, как увидит ее: «Да она просто летучая мышь!»

— Так, так, так, — произнес дядя с каким-то особенным выражением и медленно покачал головой. — Все ясно, дружище, все вполне ясно. Теперь я понимаю смысл вашей книги. Чудесная это штука!

— Итак, люди отдадут свои деньги слепцам и старушкам из милосердия, — продолжал Кротолов. — И тогда придет конец нищете в этом мире; и не будет больше бедных «через семьдесят недель», хотя это большие недели, состоящие не из дней, а из месяцев, и все перекуют сабли свои на мотыги, чтобы возделывать землю и жить в мире.

Такое толкование смысла слов «крот» и «летучая мышь» так поразило меня, что я замер, широко раскрыв глаза: я смотрел в уголок, где сидел дядя, и представлял себе, как там происходит это удивительное перевоплощение.

Больше я уже не слушал, а Кротолов все читал, читал своим монотонным голосом до тех пор, пока дверь снова не отворилась. У меня мурашки забегали по коже: а вдруг войдут старик слепец Гарих и старушка Кристина, войдут рука об руку, перевоплотившись в крота и летучую мышь! Мне стало страшно. Я обернулся, раскрыл рот и облегченно вздохнул: оказалось, наш друг Коффель явился навестить нас. Мне пришлось два раза посмотреть на него, чтобы удостовериться в этом, — так завладели моим воображением летучие мыши да кроты.

На Коффеле была старая зимняя фуфайка серого цвета, войлочный колпак, стянутый на затылок, и неуклюжие, стоптанные ботинки, в которые он, выходя из дому, вкладывал старые войлочные стельки. Ноги у него подгибались, руки были заложены в карманы — видно, он замерз; весь он был засыпан снегом.

— Добрый вечер, господин доктор, — сказал он, отряхивая в прихожей свой колпак. — Я запоздал, да столько народу встретилось в «Красном быке» да в «Золотой кружке»…

— Входите, Коффель, — отвечал дядя. — Хорошо закрыли дверь в сенях?

— Да, доктор, не беспокойтесь.

Он вошел и, улыбаясь, спросил:

— Газета нынче не пришла?

— Нет, да мы в ней и не нуждаемся, — ответил дядя, добродушно посмеиваясь, — у нас книга Кротолова, а в ней все написано — и о настоящем и о будущем.

— Уж не написано ли в ней и о победе над французами? — спросил Коффель, подходя к очагу.

Дядя и Кротолов удивленно переглянулись.

— Какой победе? — спросил Кротолов..

— Э! Да о победе в Кайзерслаутерне третьего дня. Об этом только и разговоров во всем селении. Рихтер, господин Рихтер, вернулся оттуда часа в два и привез новость. В «Золотой кружке» уже выпито бутылок пятьдесят в честь пруссаков. Республиканцы разгромлены наголову.

Как только он заговорил о республиканцах, мы взглянули на нишу — ведь наша француженка все слышала. Тяжело нам стало: она была такой славной женщиной, и мы с тревогой подумали, что новость наверняка ухудшит ее состояние. Дядя поднял руку, сокрушенно покачал головой. Затем он тихонько встал и, приоткрыв занавес, посмотрел, спит ли госпожа Тереза.