Эмиль Ажар – Вся жизнь впереди (страница 2)

Детишки – штука заразная. Стоит завестись одному, как тут же сыплются другие. В то время нас у мадам Розы было семеро, двое оставались только на день. Месье Муса, известный мусорщик, приводил их в шесть утра, когда вывозят баки, из-за того что жена у него умерла не знаю от чего, а забирал после обеда и дальше возился с ними сам. Остальные были Моисей еще младше меня, Банания, вечно веселый, потому что родился в хорошем настроении, Мишель, его родители были вьетнамцы, и мадам Роза говорила, что и дня его больше не продержит, с тех пор как исполнился год, что за него не присылали деньги. Она была славная женщина, эта еврейка, но все ведь имеет предел. Слишком уж часто бывало так, что мамаши отправлялись промышлять куда-нибудь, где лучше платят и больше спрос, а мальцов своих оставляли у мадам Розы и не возвращались. Все это были лишние детишки, которые не прервались вовремя еще в утробе. Иногда мадам Роза пристраивала их в семьи, которым не хватало своих, но это было трудно – мешал закон. Если женщина вынуждена промышлять, она теряет родительские права, так установлено в проституции. Вот она и боится быть лишенной и прячет своего ребенка, чтоб его не отобрали. Поручает знакомым, которые точно не выдадут. Не сосчитать, сколько шлюхиных деток прошли через пансион мадам Розы, но мало кто, как я, оставался тут на постоянно. Не считая меня, дольше всех жили Моисей, Банания и вьетнамец – его в конце концов взяли в какой-то ресторан на улице Месье-ле-Пренс, так далеко, что, встреть я его на улице – не узнал бы.

Когда я начал требовать маму, мадам Роза обозвала меня неблагодарным сопляком и сказала, что все арабы такие же: дашь им палец – они и руку откусить норовят. Вообще мадам Роза была не такая, просто такие предрассудки, и я отлично знал, что был у нее самый любимый. Но когда я принимался орать, все остальные орали за компанию, так что мадам Розу обступали семеро мальцов и все требовали маму и вопили как резаные, так что с ней случалась коллективная истерика. Она рвала на себе волосы, а их и так оставалось негусто, и рыдала от неблагодарности. Закрывала лицо руками и рыдала, но что она могла против безжалостного возраста! Иногда даже куски штукатурки со стен отпадали, не оттого, конечно, что она рыдала, просто такой был материальный ущерб.

Волосы у мадам Розы были седые и тоже выпадали, потому что уже не держались, да и незачем было. Она очень боялась совсем облысеть, для женщины, у которой и так-то ничего больше не осталось, это ужасно. Хотя кое-что – грудь и зад, например, – у нее было побольше, чем у кого угодно, и она частенько улыбалась в зеркало, как будто хотела сама себе понравиться. По воскресеньям она наряжалась с ног до головы, надевала рыжий парик, шла в сквер Болье и несколько часов шикарно сидела там на лавочке. Красилась она по нескольку раз в день, но это не очень-то помогало. Правда, с париком и макияжем все было не так заметно, тем более что она всегда приносила в дом цветы для красоты.

Потом мадам Роза успокаивалась, а как-то раз затащила меня в одно местечко, обозвала зачинщиком и сказала, что зачинщиков в тюрьму сажают. Сказала, что моя мама видит, как я себя веду, и, чтобы она когда-нибудь вернулась, я должен быть честным и послушным, без всякой подростковой преступности. Одно местечко у нас крохотное, и мадам Роза не входила в него целиком из-за своей полноты, удивительно, сколько объема приходилось на одного одинокого человека. Наверняка ей там было особенно одиноко.

Когда на кого-нибудь из нас переставали приходить переводы, мадам Роза и не думала выбрасывать виновного вон. Взять хоть Бананию. Отец его был неизвестен, так что с него взятки гладки, а мать присылала гроши хорошо если в полгода раз. Мадам Роза ругалась на Бананию, но тому хоть бы хны – ему всего-то три года было, а уж как он умел улыбаться! По-моему, если б не эта улыбка, мадам Роза, может, и сдала бы его в приют, но улыбку сдавать не хотела, а ее от Банании не отделишь, вот и приходилось держать его тоже. Мне было поручено водить его в африканские дома на улице Биссон – мадам Роза считала, что ему полезно видеть черных.

– Он должен, – говорила она, – видеть побольше черного, а то потом не сможет приспособиться.

Итак, я брал Бананию и вел его туда. Ему все очень радовались: ведь там у всех семьи остались в Африке, а когда смотришь на ребенка, вспоминаешь о своем собственном. Вообще-то Бананию звали Туре, и кто он такой: малиец, сенегалец, гвинеец или еще кто – мадам Роза не знала, да и никто не знал, даже его мать – которая, пока не уехала в заведение в Абиджан, промышляла на улице Сен-Дени, – и та не знала, уж такая профессия.

За Моисея тоже платили нерегулярно, но и его мадам Роза не могла отдать в приют, тут дело такое, у евреев так не принято. А за меня перевод на триста франков приходил каждый месяц, так что не придерешься. Я-то думаю, мать Моисея просто его стыдилась, наверно, была из хорошей семьи и родители ничего не знали, а у него и волосы были светлые, и глаза голубые, и характерного носа не было – только взглянуть на него, и все ясно.

Мои аккуратные три сотни франков внушали мадам Розе уважение к моей особе. Мне было лет десять, и уже появлялись неудобства раннего развития – у арабов встает раньше, чем у других. В общем, я знал, что я для мадам Розы важное подспорье и она сто раз подумает, прежде чем меня выгнать, как волка из лесу, не то сама голодной теткой останется. Ну и обошлось, конечно, тогда, в одном местечке, когда мне было шесть лет. Вы скажете, я путаю годы, но это неправда, я вам потом, при случае объясню, как вдруг разом стал на несколько лет старше.

– Слушай, Момо, ты самый старший и должен подавать пример, так что давай прекращай эти концерты насчет твоей мамочки. Вам повезло, что вы своих мамаш не знаете, малы еще такие вещи знать, потому что они у вас самые что ни на есть настоящие шлюхи, подумать страшно. Ты понимаешь, кто такие шлюхи?

– Кто промышляет тем, что трахается за деньги.

– Не знаю, где ты таких слов нахватался, но по сути так и есть.

– Вы ведь тоже, мадам Роза, так промышляли, когда были молодой и красивой?

Она улыбнулась – приятно слышать, что ты когда-то была молодой и красивой.

– Ты славный мальчик, Момо, только уж очень шебутной. Уймись и будь мне помощником. Я старая больная женщина. Как вышла из Аушвица – так и посыпались сплошные напасти.

Она была такой несчастной, что уже и не видно, какая страшная. Я бросился ей на шею и поцеловал. На улице говорили, что у нее нет сердца, и верно, откуда бы ему взяться. Целых шестьдесят пять лет продержалась без сердца, и если теперь иногда не выдерживала, то это вполне простительно.

Она так плакала, что я чуть не описался и сказал:

– Простите, мадам Роза, мне надо пописать.

А позже я ее спросил:

– Ладно, я понял насчет мамы, что это никак нельзя, но можно мне вместо нее хотя бы собаку?

– Что-о?! Собаку? По-твоему, у нас тут есть место еще и для собаки? А чем я кормить ее буду? Кто будет ей-то переводы присылать?

Но когда я однажды украл из собачьего питомника на улице Кальфётр серого кудрявого пуделька и принес его домой, она и слова не сказала. Я пришел в этот питомник, спросил у хозяйки разрешения погладить пуделька и посмотрел на нее, как я умею, она мне его и дала. Я взял щеночка, погладил и как дуну с ним вместе. Что-что, а бегать я умею хорошо. Иначе в жизни пропадешь.

Досталось мне с этой собакой. Я полюбил ее как не знаю что, подумать страшно. И остальные тоже, все, кроме Банании, – этому было все равно, ему и так хорошо, без собаки и без всякой причины, я ни одного черного не видел, чтобы у него имелась для этого причина. Я таскал пуделя на руках и все никак не мог ему придумать имя. Пробовал звать Тарзаном или Зорро, но каждый раз чувствовал, что это не то и где-то есть имя как ни у кого, которое его поджидает. В конце концов выбрал кличку Супер, но на время, пока не подыщу что-нибудь получше. Все, что во мне накопилось, я излил на Супера. Он появился в самое время, не знаю, что бы я делал без него, скорей всего, загремел бы в тюрягу. А так… прогуливал его по улице и чувствовал себя человеком, потому что для него был всем на свете. Я так любил его, что даже отдал. Мне было лет девять или около того, в этом возрасте люди уже начинают думать, если им не мешает счастье. У мадам Розы жить, откровенно говоря, было невесело, но мы привыкли. И вот, по мере того как Супер становился мне все дороже в смысле чувства, я все больше хотел дать ему хорошую жизнь, такую же, какую устроил бы себе, если б мог. Причем не забудьте, он ведь был не какой-нибудь подзаборник, а самый настоящий пудель. И вот одна женщина на улице сказала мне “какая чудная собачка” и спросила, не продается ли она. Видела, что я одет в дешевые тряпки, по виду не местный и такая собака явно не по мне.

Я продал Супера этой доброй женщине ни много ни мало за пятьсот франков. Запросил пятьсот, чтобы быть уверенным, что у нее точно есть деньги. И не ошибся: у нее и машина с шофером была, и она тут же посадила в нее Супера, а то вдруг меня заругают родители. А я… вы не поверите, что я сделал. Взял эти пятьсот франков и выкинул в водосточный люк. А потом сел на тротуар и разревелся, размазывал слезы кулаками, зато был счастлив. У мадам Розы было неспокойно, все держалось на ниточке – старая больная женщина, нищета и угроза приюта – для собаки это не жизнь.