Эмиль Ажар – Вся жизнь впереди (страница 1)

Эмиль Ажар

Вся жизнь впереди

Они сказали: “Ты обезумел из-за того, кого любишь”.

А я сказал: “Только безумцы знают сладость жизни”.

Émile Ajar

La vie devant soi

Перевод с французского Натальи Мавлевич

© Mercure de France, 1975

© Н. Мавлевич, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Начать с того, что жили мы на седьмом этаже без лифта и мадам Розе с ее телесами приходилось каждый божий день таскаться вверх по лестнице на своих двоих, от этого и вся морока. Так она нам всегда говорила, когда не жаловалась на что-нибудь другое, потому что она еще и еврейка была в придачу. Да и здоровье у нее с годами стало не ахти, так что скажу вам прямо: кто-кто, а эта женщина заслуживала лифта.

Мне было года три, когда я первый раз увидел мадам Розу. Раньше память ни у кого не включается, и все мы живем в беспамятстве. Значит, я тоже вышел из беспамятства года в три или, может, в четыре и до сих пор жалею.

В Бельвиле множество других евреев, арабов и черных, но мадам Розе одной приходилось карабкаться пешком на седьмой. Когда-нибудь, говорила она, так и умру посреди лестницы, и мы все принимались плакать – так всегда делается, когда кто-нибудь умирает. Обычно нас у нее бывало шестеро, а то и семеро мальцов.

Сперва я не знал, что мадам Роза возится со мной за деньги, ради перевода, который получает раз в месяц. А когда узнал, что я платный, лет в шесть или семь, меня как обухом по голове. Я-то думал, мадам Роза меня любит задаром и мы с ней не чужие. Это было мое первое большое горе, я проплакал всю ночь.

Мадам Роза увидела, что я расстроился, и объяснила, что семья – это пустой звук, ничего не значит, а есть вообще такие семьи, которые уезжают на лето и оставляют своих собак привязанными к дереву, и каждый год таких заброшенных собак, лишенных ласки близких людей, набирается по три тысячи. Она взяла меня на колени и поклялась, что я – самое дорогое, что у нее есть на свете, но я сразу подумал про перевод и ушел весь в слезах.

Сбежал вниз по лестнице, зашел в кафе месье Дрисса, что у нас на первом этаже, и сел за столик напротив месье Хамиля. Месье Хамиль – торговец коврами, он объездил всю Францию, все видел и все знал. У него красивые глаза, и смотрит он по-доброму. Когда я с ним познакомился, он уже был очень старый и с тех пор все стареет.

– Почему вы всегда улыбаетесь, месье Хамиль?

– Потому что каждый день благодарю Господа за хорошую память, Момо.

Мое имя Мохаммед, но все зовут меня сокращенно – Момо.

– В юности, шестьдесят лет назад, я встретил молодую женщину, и мы друг друга полюбили. Наша любовь продлилась восемь месяцев, а потом она уехала в другой дом, но я и сейчас, шестьдесят лет спустя, ее помню. Пообещал, что никогда не забуду. И никогда не забывал, хотя шли года. Иногда страшно становилось: впереди еще целая жизнь, и как мог я, смертный человек, давать такое слово, когда у Господа в руках стирательная резинка? Но теперь я спокоен. Я точно не забуду Джамилю. Слишком мало осталось времени, умру прежде, чем успею забыть.

Я подумал о мадам Розе и решился спросить:

– А можно жить без любви, месье Хамиль?

Месье Хамиль не ответил. Только отхлебнул полезного для здоровья чая с мятой. С некоторых пор он всегда носил серую джеллабу, чтобы, если вдруг позовут, не застали его в пиджаке. Он взглянул на меня и продолжал молчать. Наверно, думал, что мне, малолетке, еще рано. Мне тогда было лет семь или восемь – точнее не скажу, я жил без датировки, а почему, вы поймете, когда мы получше узнаем друг друга, если захотите, конечно.

– Почему вы не отвечаете, месье Хамиль?

– Ты еще мал, и есть вещи, о которых детям лучше не знать.

– Но можно жить без любви, скажите?

– Можно, – сказал он и опустил голову, как будто ему стало стыдно.

А я заплакал.

Сначала я не знал, что я араб, потому что меня никто не дразнил, а просветили меня только в школе. Но я никогда не дрался, бить людей – нехорошо.

Мадам Роза родилась в Польше еврейкой, но много лет промышляла в Алжире и Марокко, поэтому знала арабский, как мы с вами. Еврейский она тоже знала, в силу тех же причин, и мы с ней часто говорили на этом языке. Почти все остальные жильцы в нашем доме были черные. На улице Биссон есть три дома для черных и еще два, где они живут племенами, как у себя в Африке. Больше всех сараколле, потом идут тукулёры. И еще много других племен, но мне некогда все их вам перечислять. А в остальном там и на бульваре Бельвиль живут по большей части евреи и арабы. И так до самого квартала Гут-д'Ор, а там уж дальше идут французы.

Что у меня нет матери и что вообще она обязательно должна быть у людей, я тоже узнал не сразу. Мадам Роза старалась об этом не говорить, чтобы я поменьше думал. Я и сейчас не знаю, почему и зачем появился на свет и как вообще это получилось. Мой приятель Махут, он меня намного старше, сказал, что все из-за плохой гигиены. Сам он родился в Касбе, это в Алжире, а во Францию уж потом приехал. Так вот в Касбе никакой гигиены тогда не было: ни биде, ни водопровода, ничего, он потому и родился. Ему так отец потом объяснил, дескать, он не нарочно, и никто ничего плохого не хотел. Теперь, Махут сказал, у женщин, которые промышляют, есть особая пилюля для гигиены, а тогда еще не было, он слишком рано родился.

Ко многим тут у нас мамаши приходили раз или два в неделю, но только не ко мне. Мы почти все у мадам Розы были шлюхины дети, и часто мамаш месяцами не бывало в Париже, они уезжали промышлять куда-нибудь в провинцию, но перед отъездом и сразу как вернутся приходили навестить своих мальцов. Похоже, у всех, кроме меня, какая-никакая мать да была. И я стал мучиться из-за нее. У меня начались колики и судороги, все ради того, чтобы она тоже пришла. Мне так один мальчишка на улице, тот, у которого был мяч, сказал: его мамаша приходила каждый раз, как у него болел живот. Мой живот тоже заболел, но впустую, и судороги тоже не помогли. Чтобы позаметнее было, я даже принялся гадить по всей квартире. И все равно зря. Моя мать не пришла, а мадам Роза обозвала меня грязным арабом, первый раз – она же была не француженка. Я орал, что хочу мою маму, и чуть не целый месяц гадил назло где ни попадя. Пока однажды мадам Роза не сказала, что если я не перестану, за мной придут и заберут в приют, тогда я испугался, приют – это самое страшное, это все дети знают. Я еще немножко погадил из принципа, но это ж не жизнь! В пансионе мадам Розы было тогда семеро шлюхиных детей, и все стали гадить как миленькие, в детях ведь очень силен конформизм, какашек вокруг валялось столько, что меня снова стало незаметно.

Мадам Розу это здорово доводило, мало того, что она была уже старой и сил у нее не хватало, мало того, что ей досталось как еврейке, так на тебе еще! Ей и так приходилось по нескольку раз в день затаскивать на своих бедных двоих целых девяносто пять кило на седьмой этаж, а тут еще, не успеешь зайти – дикая вонь, так что она, легко понять, с порога валилась в кресло со всеми своими покупками – и в слезы. Французов, говорила она, пятьдесят миллионов, и если бы все они делали то же, что мы, то даже немцы не устояли бы и дали деру. Мадам Роза хорошо знала немцев – она побывала в Германии во время войны, но вернулась. Поэтому, почуяв вонь, голосила: “Аушвиц! Полный Аушвиц!” Потому что она там была, в этом еврейском Аушвице. Зато расизма в ней не было ни капли. К примеру, ей случалось обозвать арабской свиньей маленького Моисея, но меня – никогда. Тогда я еще не понимал, какая тонкая душа была в ее толстенном теле. В конце концов я бросил гадить, раз без толку и моя мать не приходит, но колики и судороги остались надолго, и до сих пор еще иногда сводит живот. Я пробовал еще другие способы привлечь внимание. Стал тырить в лавках по чуть-чуть – то помидор, то дыню с уличного прилавка. И каждый раз старался делать это позаметнее. Обычно выбегал хозяин и давал мне затрещину, я начинал реветь, но, по крайне мере, хоть кому-то было до меня дело.

Однажды я стащил в бакалее яйцо. Хозяйка увидела. Я вообще старался воровать, где торговали женщины, потому что моя мать точно женщина, это единственное, в чем я мог быть совершенно уверен. Я взял яйцо и сунул в карман. Хозяйка подошла, и я ждал, чтобы она влепила мне оплеуху – знак того, что меня точно заметили. А она присела на корточки и погладила меня по голове. И даже сказала:

– Какой хорошенький мальчуган!

Сначала я подумал, она меня задабривает, чтобы выманить обратно свое яйцо, и покрепче сжал его в кармане. Ее дело – дать мне затрещину в наказание, так должна поступать любая мать, которой есть дело до своего ребенка. А она вместо этого дала мне еще одно яйцо – встала, взяла с прилавка и дала! И вдобавок поцеловала. Я передать вам не могу, какая во мне вспыхнула надежда, потому что это невозможно. Я проторчал весь день перед лавкой. Ждал, сам не знаю чего. Иногда добрая тетенька мне улыбалась, а я стоял как вкопанный с этим яйцом в руке. Мне ведь было шесть лет – ну, или около того, – и я думал, что это не просто какое-то яйцо, а на всю жизнь. Вернулся домой, и у меня весь день потом живот болел. Мадам Роза была в полиции – ходила давать ложное свидетельство по просьбе мадам Лолы. Мадам Лола – травестутка с пятого этажа, она работала в Булонском лесу, а до того была чемпионом Сенегала по боксу и потому нечаянно ухлопала клиента-садиста, который так неудачно – откуда ему было знать – на нее напоролся. Вот мадам Роза и пошла засвидетельствовать, что в тот вечер ходила с мадам Лолой в кино, а потом они вместе смотрели телевизор. Я вам еще расскажу про мадам Лолу, я ее очень любил за то, что она не такая, как все, а вот бывают же.