Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 5)

Свернувшись клубком на кровати, я укуталась в одеяло и цеплялась за наивную мысль, что оно способно отгородить меня от реальности. Что мне делать? Как найти выход? Вопросы без ответа кружились в голове, а я чувствовала себя загнанной в угол, лишённой даже малейшей возможности выбора или права оспорить решение папы. Сон не приходил, вместо него было размытое чувство тревоги и неизвестности. Что будет завтра?

Дверь тихо скрипнула, и в комнату проник тёплый свет из коридора. Сердце тут же замерло. Это был папа. Я знала его шаги слишком хорошо, чтобы спутать с чьими-то ещё. Паника охватила меня мгновенно, и я зажмурилась, притворившись спящей. Может быть, если я не открою глаз и не заговорю с ним, всё обойдётся? Возможно, эта ночь выдержит мой обман и отложит разговор, которого я боялась больше всего? Хотя бы до утра, хотя бы на несколько часов. Мне хотелось верить, что молчание и неподвижность станут щитом, пусть и таким слабым, но единственным, который у меня оставался.

– Златовласка, – тихо произнёс он, и я почувствовала, как он подошёл ближе.

Я застыла в той же позе, молясь про себя, чтобы папа просто развернулся и вышел.

– Ты всегда так делала, когда была маленькой, – продолжил он, и в его голосе слышалась усталость. – Притворялась спящей, думая, что я не замечу.

Сдавшись, я всё же открыла глаза и встретилась взглядом с отцом. Лицо папы было усталым, измученным, но в его глазах читалось не раздражение, а беспокойство.

– Я пыталась, – пробормотала я, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он сел на край кровати, положив руку на мое плечо.

– Ты плакала? – спросил отец, задержав взгляд на моих покрасневших глазах. Я отвернулась, не находя в себе сил ответить. – Ир родня… ты ведь понимаешь, что я прав. Ты должна уехать.

Сбросив одеяло в сторону, я поднялась на кровати, принимая сидячее положение.

– Нет, пап, я не могу! – мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. – Москва, это моя жизнь. Здесь всё, что я построила… Как ты можешь так легко просить меня всё это оставить?

– У тебя нет выбора, – отец вздохнул и посмотрел в окно. Его взъерошенные пряди ложились мягкими волнами. – Ты даже не представляешь, насколько опасно быть здесь сейчас.

– Но я не могу просто взять и исчезнуть! Почему для тебя это так просто?

– Потому что это вопрос твоей безопасности, – его голос стал жёстче, а взгляд холоднее.

– Безопасности? – я усмехнулась, хотя на глаза снова наворачивались слёзы. – А как насчёт тебя, мамы, брата? Вы останетесь здесь, в самом центре всего этого кошмара?

– Наше с мамой место здесь.

– Но я не могу бросить вас, пап, – я схватила его за руку, почти умоляя. – Если ты хочешь, чтобы я уехала, то уезжайте со мной. Мы можем начать всё заново, вместе.

Он покачал головой, и я почувствовала, как внутри меня что-то разрывается.

– Родная, я не могу. У меня есть долг перед семьей, – отец смотрел прямо мне в глаза, его лицо было серьёзным. – Не переживай за меня. Это последнее, о чём ты должна думать.

– А я не твоя семья? – прошептала я, не сдерживая слёз.

– Именно поэтому я хочу, чтобы ты уехала, – его голос едва дрогнул, но он быстро взял себя в руки. – Потому что ты моя дочь.

Я отвернулась, не в силах больше смотреть на отца.

– Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь, чёрт возьми! – резко оборвал он и, поднявшись, начал шагать по комнате. – Ир, я потерял твою бабушку, Диму. Потерять ещё вас? Это разрушит меня.

– Но я потеряю себя, если уеду, – я вскрикнула, сжимая пальцы. – Ты этого хочешь? Чтобы мы были в безопасности, но несчастны? Ты хочешь оставить нас одних?

– Ты уже проходила через это! – Это не надолго, – не унимался он. – Пол года, может быть больше.

– Не важно, пап, это не имеет значение. Как я должна находится в Лос-Анджелесе зная, что ты в опасности?

Отец закрыл глаза, положил руки на пояс и глубоко вдохнул, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

– Ирин, это не обсуждается. Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. Я не смогу пережить, если потеряю вас.

– Тогда уезжай с нами.

– Это так не работает, – грустно усмехнулся он, отвернувшись к окну. – Если бы всё было так просто, думаешь твой дядя лежал бы в сырой земле?

– Это не честно, – лишь прошептала я.

– Они нуждаются во мне, особенно сейчас… Дмитрия больше нет, я должен быть рядом с твоим дедом.

– Но мы тоже твоя семья…

– Именно поэтому я хочу, чтобы вы уехали. Потому что я люблю вас больше жизни.

– Если бы любил, то не поступил бы так с нами. Но ты всегда делал так, как хочется именно тебе. Чего хочу я, было последним, что волновало кого-то из вас… Кроме дяди.

Отец обернулся. Сумеречный свет очертил его спину и широкие плечи, делая фигуру ещё более внушительной.

– Он всегда понимал меня, и, наверное, был единственным, кто умел это делать без лишних слов и нравоучений. Я никогда не забуду тот день, когда ты сообщил мне о переезде. Ты не стал ничего объяснять, не попытался облечь это в красивые слова… просто сунул ключи в руки и сказал: «Это твой шанс на нормальную жизнь». А потом ушёл, оставив меня наедине с этим решением.

Я скользнула взглядом в сторону, и мысли снова вернули меня в ту сцену девятилетней давности.

– Я тогда долго сидела на этом же месте, не понимая, что чувствовать. Всё внутри разлетелось на куски, и впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно. В ту ночь я не спустилась на ужин, просто потерялась в слезах. И вдруг вошёл дядя Дима. Измотанный, с усталыми глазами, он опустился рядом, и… – печальная улыбка тронула мои губы, – знаешь, готова поспорить, что в тот момент ему ужасно хотелось спать. Но вместо этого дядя просто сидел и слушал, пока я выговаривалась, жалуясь на несправедливость мира и на то, почему его брат поступил со мной именно так. И именно тогда я поняла, что он единственный по-настоящему хотел понять меня. Не ради жалости, не ради долга, не чтобы стать «хорошим» в моим глазах, а потому что умел слышать. Но теперь его больше нет. дядя мёртв. А вместе с ним умерла и надежда, что мой папа хоть раз сделает то, о чём я прошу.

Он бросил взгляд на комод и подошёл ближе. На углу стояла фотография в рамке, точно такая же, как у меня в кабинете. Его рука заметно дрогнула, словно он хотел взять её, рассмотреть поближе, но в последний момент остановился, передумав. Он молчал долго, слишком долго, а затем с трудом произнёс:

– Я даю тебе месяц.

– Что? – я уставилась на него, не понимая.

– Месяц. Чтобы завершить свои дела. Но потом ты уезжаешь. И больше никогда не возвращаешься.

– Никогда? – мой голос надломился.

– Никогда, – его изумрудные глаза были непреклонными.

Сердце замерло. Слова отца оглушили меня, как выстрел в тишине. Никогда?

– Ты ведь не можешь говорить это всерьёз, – прошептала я, стараясь подавить нарастающий ком в горле.

Отец глубоко вздохнул и провёл ладонью по лицу. По его виду было ясно: он устал от этого разговора, от нашего вечного кружения вокруг одних и тех же слов, от невозможности понять друг друга.

– Ир, ты должна понять: я не делаю это, чтобы наказать тебя, я делаю это, чтобы спасти тебя.

– А если я не хочу спасения такой ценой? – я вскинула на него глаза, наполненные болью. – Как ты можешь просить меня оставить всё? Оставить вас?

– Потому что другого выхода нет, – его голос снова стал решительным. – Здесь слишком опасно. И ты видела своими глазами… Ты чудом выжила, родная!

– Но я не хочу держаться за чудо. Я хочу жить по-настоящему… обычной жизнью. Здесь. С вами. В Москве. – Он посмотрел так, что у меня в груди всё стянулось горьким комком. – А ты останешься… в самом центре этого ада. Думаешь, мне станет легче от того, что я в безопасности, пока мой отец…

Слова сорвались с губ неровно, и я сжала себя в объятиях, пытаясь удержать дрожь. Отец приблизился и, остановившись рядом, положил руки мне на плечи.

– Ирин, я не могу уехать, – сказал он негромко, но в его тоне не было и тени сомнений. – Это мой долг, я обязан быть здесь. Ради семьи. Сколько раз мне ещё повторять это? Тебе нравится доводить меня до отчаяния этими вопросами?

– А для меня? – прошептала я, чувствуя, как слёзы вновь подступают к глазам.

– Я делаю это ради тебя, – отец крепче сжал мои плечи. – Ты даже не представляешь, какого это, жить с мыслью, что твой ребёнок может исчезнуть лишь потому, что ты не сумел его защитить.

– Если ты действительно хочешь меня защитить, папа… не оставляй меня одну.

Он закрыл глаза, и я поняла, что мои слова задели его куда больнее, чем он был готов признать.

– Златовласка, – его голос стал почти умоляющим. – Не на надо, моя красивая девочка.

– Это уже трудно, – ответила я еле слышно. – Ты забираешь у меня всё.

Мы застыли, не произнося ни слова, посреди комнаты, пока моё дыхание сбивалось и выдавалo волнение. Отец разжал пальцы и

снова отступил к окну.

– Месяц, – наконец сказал папа, глядя куда-то вдаль. – Больше я не могу тебе дать.

Спорить дальше было бесполезно. Я знала, что любые слова будут впустую, но внутри меня всё клокотало от боли и обиды.

– Хорошо, – выдавила я, едва сдерживаясь, чтобы не не закричать. – Месяц.