Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 4)

– Ты всегда так делаешь, – резко ответила я. Голос задрожал от эмоций. – Думаешь, что можешь контролировать всех вокруг. Но это моя жизнь! Я не ребёнок!

– Ты мой ребёнок! Мой! – выкрикнул папа, не выдержав. – Моя дочь! И если ты думаешь, что я позволю тебе умереть из-за амбиций этой семьи, то ошибаешься.

– Ты сам часть этой семьи, – напомнила я ему, сжав кулаки. – Ты всегда был частью этого мира, а теперь хочешь меня от него отгородить? Да, мы жили отдельно от семьи, но не в другой стране, пап! Знаю, ты делал все от тебя зависящее, чтобы отгородить меня от проблем, но Лос-Анджелес… – я проглотила комок, – думаешь расстояние их остановит?

Папа тяжело вздохнул, пытаясь успокоиться.

– Я совершил много ошибок, Ир. Но самая большая из них это то, что я позволил тебе остаться здесь так долго.

Слёзы начинают жечь глаза.

– Я не уеду, – тихо, но решительно сказала я. – Есть множества других вариантов, отец. Давай найдем более надежную квартиру? Приставим охрану? Хочешь, я могу временно пожить в особняке. Но не Америка, пап…

– Слёзы градом текли по щекам. – Здесь моя жизнь… Я не могу бросить всё!

– Это не просьба, Ира, – его голос вновь стал непреклонным. – Ты покинешь страну, даже если мне придется сделать это силой.

Я крепко сжала челюсть, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости и боли.

– Ты всегда думал, что знаешь, как лучше для меня. Но ты даже не понимаешь, что твое решение разрушает всё, что для меня важно!

Отец посмотрел на меня долгим, тёмным взглядом, прежде чем тихо произнести:

– Лучше разрушить твою жизнь, чем потерять вас с братом навсегда.

С этими словами отец развернулся и ушёл обратно в дом, оставив меня стоять под хлопьями снега в одиночестве.

Опустившись на влажную, каменную скамью, я уставилась на белый ковёр перед собой. Сердце было сжато страхом и гневом. Но глубоко внутри я знала: что бы ни решил отец, я не сдамся. Не останусь. Эта война была нашей реальностью, и бежать от неё не выход. Я потеряла счёт времени, когда медленно шла по заснеженной дорожке, возвращаясь к дому. Мысли обрушивались, словно каменные глыбы. Слова отца резали душу. Его страх был понятен, но я не могла смириться с тем, что мою жизнь снова хотят превратить в тень чьих-то решений.

Я поднялась в свою комнату. Это сложно было назвать «моей комнатой», я была здесь так редко. В последний раз это было в июле, на десятилетие двойняшек. За девять лет здесь почти не осталось ничего родного. Большое окно в спальне выходило на входную группу, где только что происходил наш разговор с папой. Медленно прижавшись лбом к запотевшему стеклу, я вспомнила тот день, когда мне исполнилось шестнадцать. Тогда отец вошел в спальню с ключами от новой квартиры.

– Это твой шанс на нормальную жизнь, моя златовласка, – сказал он. – У тебя будет всё, что нужно, чтобы стать кем-то другим, а не частью тёмной стороны этой семьи.

Я всё ещё помнила, как смотрела на него в тот момент. Лицо папы было непоколебимым, но глаза выдавали сомнения. Конечно, мне хотелось отказаться. Я должна была устроить истерику, возразить, попытаться сопротивляться, проявить хоть каплю собственного желания. Но вместо этого молчала и соглашалась. Почему? Сама не понимала, это было во мне как что-то врождённое. Привычка слушаться, не перечить, быть на своём месте в присутствии папы уже заложена с малых лет. Папа всегда был фигурой, чьё слово решало всё, ослушаться его казалось невозможным, и я почти бездумно принимала то, что от меня требовали. Внутри бурлила раздражённая энергия, желание вырваться, закричать, разорвать этот невидимый узел, но внешне я оставалась спокойной, тихо беря ключи в руки, будто так должно было быть.

Жизнь в своей квартире в центре Москвы стала для меня глотком свободы. Просторная квартира, университет, друзья… Я училась, работала, ни в чём себе не отказывала и гордилась тем, что выбрала профессию, которая помогает людям. Каждый день приносил большие возможности, новые впечатления, и казалось, что весь мир открыт для меня. Но на праздники всё менялось, когда я возвращалась в семейный особняк. Редкие встречи с семьей заставляли чувствовать себя чужой и одновременно тянули к корням, к тому, что сформировало меня, несмотря на всю противоречивость этого мира. В такие моменты я остро ощущала контраст между жизнью, которую выбрала сама, и наследием, которое досталось мне от семьи.

Особенно близким для меня был дядя Дима. Добрый и мудрый, он умел поддержать в нужный момент, и это значило многое. Когда я хотела поступать в медицинский университет, дедушка был против, дядя же встал на сторону папы, переубедив Бориса. Он настоял на том, что это правильное решение.

Мысли о дяде, что он больше не позвонит, не появится в дверях, не рассмешит меня и не даст своего мудрого совета, разрывали меня изнутри, оставляя пустоту, которую невозможно было заполнить. Мой взгляд остановился на старой фотографии, стоявшей на столе у кровати. Я, папа, дядя Дима и дедушка, редкий момент, когда все улыбались. Я провела пальцем по стеклу рамки, чувствуя, как в горле сдавливает ком.

Я не спала всю ночь. Ворочалась с боку на бок, смотрела в потолок, вслушивалась в тишину дома, которая временами нарушалась приглушенными шагами за дверью. Сон был роскошью, которую я не могла себе позволить, пока не придумаю, как убедить папу. Покидать Москву? Это казалось абсурдным. Здесь была вся моя жизнь, всё, что я строила годами.

Пять раз в неделю я проводила сессии с пациентами, чьи судьбы и проблемы стали для меня почти такими же важными, как моя собственная. У каждого была своя история, свой путь к исцелению. Кто-то приходил с болью, некоторые отчаянием. Мы разбирали страхи, травмы, утраты. Многие доверяют мне уже полгода, другие всего несколько недель, но каждый шаг вперёд в их прогрессе я воспринимаю как маленькую победу. Бросить их? Это невозможно. Для них я была опорой, а для себя якорем, который удерживал меня в реальности. И я не могу всё это разрушить.

***

Утром я не нашла сил спуститься на завтрак. Впрочем, сомневалась, что кто-то из семьи вообще ел. Никто не мог заставить себя проглотить и кусочка последние несколько дней. Мне просто принесли поднос с едой в комнату. Я мельком взглянула на него: омлет с овощами, два аккуратно разложенных кусочка тоста, круассан, джем и кофе. Всё выглядело безупречно, сервировка была идеальна, а еда приготовлена точно по давно выученному порядку. Этот дом, кажется, давно разучился делать что-то иначе.

В этот момент телефон завибрировал на тумбочке. Я посмотрела на экран, это была «Дилара».

– Привет, Ирина, – её голос, как всегда, звучал бодро, но я уловила нотку сомнения. – Как ты?

– Привет! Нормально… насколько это возможно, – комок снова подошел к горлу.

– Прости, что беспокою. Знаю, тебе сейчас совсем не до работы.

– Нет, не переживай. Что-то случилось?

Дилара работала ассистентом у меня и ещё у нескольких психологов. Её помощь была незаменима: она записывала клиентов, принимала звонки, вела отчеты. Без неё я бы точно погрязла в хаосе.

– У нас новый запрос, – начала она. – Мужчина… он хочет записаться на приём, говорит, что ему посоветовали именно тебя.

– Хорошо. Ты уточняла, он ранее проходил терапию?

– Ранее не бывал. Если честно, он вообще мало что говорил. Просил записать его на завтра, но ты ведь пока не принимаешь, мы и так с трудом перенесли остальных клиентов.

– И что ты ответила?

– Сказала, что перезвоню. Так что будем делать? В целом могу предложить ему Никиту. – Я нахмурилась, подойдя к окну.

Ситуация вокруг меня была хаотичной. Семья погружена в траур и гнев, отец пытается отправить меня за океан, а тут новый запрос. Я пыталась понять, что важнее: разобраться с семьёй или продолжать работать, чтобы не сойти с ума.

– Ир?

– Да-да, я здесь… На какой день мы можем его записать?

– Секунду, – Дила недолго стучит по клавишам, а затем бормочет что-то полушепотом. – На понедельник. У тебя в два часа дня свободно, а в три к тебе записана Вера Анатольевна, мы перенесли её запись во вторник, помнишь?

– Да, конечно. – На самом деле нет. – Хорошо, запиши его.

– Ты уверенна? – переспросила она, зная, что у меня сейчас происходит. Я закрыла глаза, чувствуя, как напряжение стягивает плечи. – Слишком большая загруженность, будет сложновато… Особенно сейчас, понимаешь?

– Да, – я сделала паузу, – но я не могу бросить работу. Так будет лучше… должно быть.

– Ладно, – она вздохнула, – тогда я записываю. Держись, Ириш. Если что, звони, хорошо?

– Спасибо, Дила.

Отключив звонок, я кинула телефон на кровать.

Принять нового пациента в такой момент казалось безумием, но отказаться от работы означало признать поражение. Я не могла этого допустить.

***

Я не выходила из комнаты весь день. Поднос с завтраком сменился обедом, потом ужином, но еда так и осталась нетронутой. Даже не могла заставить себя сделать глоток чая: всё казалось пресным и безвкусным, лишённым какого-либо смысла. За окном сгущались сумерки, а внутри меня только крепла неотвратимая безысходность. Я проплакала весь вечер, и теперь слёз уже не осталось, их запас иссяк окончательно. Осталась только гнетущая пустота, такая, что даже дыхание становилось трудным. Казалось, всё, что я когда-то имела: жизнь, работа, дом, надежды, растворилось в темноте. Как будто кто-то вычеркнул всё это одним небрежным движением. И в этом бессилии я вдруг почувствовала, как сама превращаюсь в тень, неспособную ни двигаться, ни сопротивляться.