Эльвира Суздальцева – Найди меня в Поднебесье (страница 18)

Наг вопросительно сверкнул на королеву глазами.

— Я рада встрече с тобой.

Глава 6. Новые знакомства

Цветочное вино было вкусным и сладким. На него слетались разноцветные ночные бабочки. Чертог горел светло-зелеными и лимонно-желтыми фонарями. Не меньше света давали светлячки, усыпавшие каждый лист. На поляне, чуть вдали, горели несколько костры, вокруг которых буйно плясали. Ветер шумел в кронах. Елене очень шло зеленое платье, перешитое совместными усилиями с Имрой. Голова кружилась от всего увиденного за этот вечер. Ей-то казалось, что проведенные в Халлетлове полтора месяца уже должны приучить к чудесам, но сегодня она поняла, что все это — только малая часть. Лагдиан то и дело подавал ей вкусные фрукты и напитки, она зачарованно рассматривала татуированные лица, крылья всех цветов радуги, одежды, сшитые из живого огня…

— Лагдиан!

К ним подошел один из нагов. Они с Лагдианом пожали друг другу запястья.

— Королева Эмун не скупится на размах. Боюсь предположить, что нас ждет в последующие дни.

— Меня не удивляет твое восхищение, — с доброй усмешкой сказал Лагдиан. — В ваших пещерах хотя бы пара фонарей найдется, чтобы не умереть со скуки?

— В наших «пещерах», мой друг, найдется такое, от чего ты потеряешь разум и будешь всю оставшуюся жизнь грезить во сне и наяву. Ну да что говорить! Скоро вторая сотня лет пойдет, как протираешь ногами землю, да хоть бы раз дотопал до наших краев. Говорить все горазды.

— Не будем зарекаться, друг. Демиурги позволят, еще пару сотен лет проживу, а там и видно будет. И то сказать, часто ли ты бываешь в собственных краях?

— Каждому — свое. Недаром вас, лучников, называют домоседами. Но, Лагдиан! Почему ты не познакомишь меня со своей спутницей? — бледно-серые холодные глаза обратились к Елене.

— Охотно. Елена, гостья Лесного Чертога. Меджед-Арэнк, страж заокраинных границ.

— Мое почтение.

— Взаимно, — отозвалась Елена, глядя ему прямо в глаза. Не отвести взгляд стоило усилий, но она выдержала. Меджед-Арэнк заметил это усилие и чуть усмехнулся.

Тут к Лагдиану подошел птицелюд и быстро заговорил на своем языке, с приглашающим жестом. Неохотно извинившись, Лагдиан последовал за ним, оставив Елену и стража.

— Позволите пригласить вас на танец? — осведомился наг.

Елена любезно кивнула, подавая ему руку. И едва не отдернула ее. Кожа нага оказалась ледяной, но изнутри пробивалось живое, пульсирующее тепло.

— Это наша особенность, — сказал наг, не дожидаясь вопроса. — Ваша рука мне кажется слишком теплой. А вот прикоснуться к муспельху мало кто сможет — они обжигают. Если не примут специальных мер. Но вы и не лучница — у них руки схожи с мягкой древесной корой. Вы человек.

Танцевать с ним было удивительно легко — тело само велось на движения, как намагниченное. Он рассматривал подвеску, украшавшую ее грудь.

— Что это означает?

— Это коловрат. Символ солнца и вечной жизни. Четыре стороны света, четыре времени года. Жизнь, вечно рождающая саму себя.

— Хороший знак. У нас есть похожий. Руна вечности.

— Здесь ее нет, — она указала взглядом на его медальон. — Что означают эти надписи?

Вблизи можно было разглядеть, что на медальоне, по обе стороны от пронзающего змею кинжала, тянется вязь знаков. Страж улыбнулся. Улыбка не вязалась с бесстрастным взглядом.

— Это девиз народа нагов. «Живем вечно».

— Не хочу показаться бестактной, — сказала Елена. — Но не уверена, что поняла правильное произношение вашего имени.

— Арэнкин, — просто ответил наг. — Вам так будет проще, а мне — приятнее.

Они продолжали разговор. Устав от танцев, прошлись по аллеям, встречаясь с другими отдыхающими. Свернули на поляну с пылающими кострами. Елена скинула кожаные туфли, и мягкая трава обняла босые ступни.

Вокруг костров сидели муспельхи, играли на кожаных барабанах несколько жунов. Рядом с жунами стояли объемистые бутылки с вином, несколько уже пустых валялись в траве. Арэнкин перехватил бутылку у одного из них и приложился к вину сам, отошел от огня подальше.

Один из мужчин, смуглый, яркоглазый, обнаженный по пояс, снял с дерева скрученную в несколько колец плеть и стегнул ею по огню. Плеть мгновенно вспыхнула, муспельх пропустил ее, горящую, через кулак, перепрыгнул через костер, перекувыркнулся, на мгновение обвив плеть вокруг себя, и выбросил руку в сторону муспельхской женщины в алом, почти прозрачном платье, что стояла по другую сторону костра. Она смело пошла навстречу удару, пропустила его над собой. Подняла с земли два факела и подожгла. Длинные огненно-рыжие волосы метнули по факелу и вспыхнули живым огнем. Факела в ее руках зажили отдельной бешеной жизнью. Муспельх зашел с другой стороны. Женщина выметнула наперехват горящей плети руку с факелом. Один из жунов начал тихонько отбивать ритм на барабане, вскоре к нему присоединились остальные. Тонкий горящий кончик захватил древко, и тут танцоры одновременно перекинули друг другу живой огонь и легко его поймали. Барабанный бой усилился, ускорился ритм танца.

Завороженная Елена наблюдала за танцем. Вот муспельх снова завладел огненной плетью, она свистнула и обвилась, горящая, в несколько раз вокруг стана женщины. Танцоры слились в объятии, пылающие, но не сгорающие. Муспельх выдохнул и сноп огня прошел над телом женщины, которая выгнулась так, что достала до земли руками. Другие муспельхи включились в танец, они прыгали через костер, стегали плетьми по огню и взвивали их в воздух. Одна женщина, совершенно обнаженная, провела факелом по телу, и языки пламени заключили ее в огненный ореол. Первый танцор, не сбавляя шага, подошел к Елене, обнял ее за талию пылающей рукой, второй рукой сделал быстрое движение сверху вниз. Ничего не произошло. Огонь был теплым, горел, но не сжигал. Мужчина безмолвно, приглашающим жестом указал ей на поляну.

Щеки Елены раскраснелись, она понятия не имела, как выглядит со стороны, но думать об этом было некогда, и она инстинктивно исполняла танец, даже не зная, что он и должен быть построен на инстинктах. Огненная феерия ослепляла, давала чувство свободы, дикости, освобождала от любых мыслей, высвобождала сознание. Это был уже не танец, это было кружение, хаос, из которого, наверное, когда-то и произошел мир.

Вспышка. Шаг. Свист. Вспышка, всполох, сноп искр, шаг, прыжок. Огненная змея. Свист, прыжок. Ритмичный бой барабанов. Шипит и скручивается спиралями почерневшая трава. Шаг, прыжок, разворот. Огонь под босыми ногами. Руки живут отдельно, в них сама жизнь — живой огонь. Шаг, разворот, уклон. Начало жизни, сама жизнь! В ночном небе пляшут искры, на поднебесной земле пляшут огненные люди. Слияние, небо, теряется опора под ногами. Под ногами огонь, только огонь. Вокруг огонь! Прыжок. Разворот. Прыжок, разворот! Огонь летит в небеса! Барабаны не задают ритм, они подстраиваются под него, он сродни биению пульса. Вся земля пульсирует и живет, остается только подчиняться, плясать в такт. Из этого ритма рождается жизнь, раскалывается земля, колется камень, сплачивается кровь. Шаг, прыжок, разворот, шаг, шаг, шаг, прыжок, разворот! Мироздание пульсирует, раскачивается, принимает в себя…

Арэнкин сел на землю в отдалении от костра, вытащил резную деревянную трубку и зашарил в поисках табака.

— Рекомендую, — услышал он голос за спиной, и мохнатая лапа протянула ему сверток из плотных листьев.

Арэнкин обернулся.

— О, благодарю, Ценьан! Надеюсь, ты меня поддержишь?

Рядом с ним сел, скрестив ноги, вазашек с коричневой длинной шерстью. В пасти у него также находилась трубка причудливой формы, похожая на маленький кальян.

— С удовольствием!

Арэнкин раскрыл листья и принюхался:

— А это еще что?

— Пятнадцать лет выдержки, — гордо отвечал Ценьан. — Отборные мухоморы, перетертые с пчелиным ядом, лимонником и еще кое-чем.

Вазашек набил трубку и подобрал отлетевшую от костра головешку.

— Давай-давай, — неразборчиво пробормотал он, затягиваясь. — Не все вам своей бурдой травиться.

Наг пожал плечами и последовал его примеру.

— Как мой сын? — после некоторого молчания спросил вазашек.

Арэнкин неохотно приоткрыл глаза. Ему совершенно не хотелось говорить. Тем более, он не знал, что ответить. Вместо него ответил Шахига, незаметно подсевший к ним:

— Лентяй и задира, — отрезал он. — Но для его возраста это нормально. Я его заставляю чистить башни сенгидов, а он швыряется в меня их содержимым. Лучше не придумаешь. Однажды довел меня до того, что я замахнулся на него мечом…

— И?..

— Увернулся. Кувыркнулся в навоз по уши, нащупал какую-то палку и отбил удар. Гаденыш.

Все трое рассмеялись. Арэнкин затянулся еще раз, смакуя вкус дикой смеси.

— На следующее утро пришел ко мне, — продолжал Шахига. — Так, мол, и так, господин, простите, больше не буду. Готов учиться. Сейчас вполне сносно орудует коротким кинжалом и потрошит чучела зубами. Нет, Ценьан, благодарю покорно, видеть не могу твои мухоморы…

— Я хочу, чтобы он стал воином.

— Чтобы Кусинг стал воином в нашем понимании, его нужно учить, как учили нас, как мы тренируемся сами. Ваши дети станут сильными защитниками, но не воинами.

— Нам этого достаточно. Нам нужно, чтобы наши земли было кому защищать не только вилами, не более того. А все эти ваши…

— Замолкни! — прошипел вдруг Арэнкин изменившимся тоном.